И по мере того как продолжалась его болезнь, он все более и более беспокоился о Валентине, и его удивляло, что он до сих пор еще не получил ответа из Бокера. Ответ этот так занимал его, что он собрался с силами и написал второе письмо в более категорических выражениях и с часу на час стал поджидать возвращения почтаря.

Но и это второе письмо оказалось в кармане у Луи.

В тот же вечер Гастон стал жаловаться на боли. После двух или трех дней улучшения болезнь вспыхнула вновь и на этот раз уже с невероятной силой. И в первый раз за все течение ее доктор С… стал высказывать беспокойство.

С этого момента уже можно было предвидеть роковой конец. И если страдания Гастона, казалось, уменьшились, если он стал менее стонать, так это только потому, что силы стали ему изменять и что наступил, наконец, кризис. Час от часу удары сердца становились все слабее и слабее и конечности стали холодеть.

Наконец, на четырнадцатый день болезни, утром, после целой ночи беспокойного полузабытья, Гастон пришел в себя.

Он послал за священником и, пробыв с ним наедине целых полчаса, объявил, что теперь уж он может умереть по-христиански, как и его предки.

Затем он приказал растворить настежь все двери и позвать к нему рабочих. Он простился с ними и сказал им, что не забыл и их.

Когда они удалились, он попросил брата не бросать завод, обнял его в последний раз и, повалившись на подушку, впал в агонию.

А когда настал полдень, он тихо и мирно почил навеки. Морфий сделал свое дело.

С этой минуты Луи становился маркизом и миллионером.

А пятнадцатью днями позже, устроив все дела и поговорив с инженером, который стал управлять заводом, Луи уже сидел в вагоне.

Накануне же он дал Раулю следующую многозначительную телеграмму:

Глава XIX

Первое свидание между двумя сообщниками произошло в гостинице «Лувр». Было оно очень бурное. Рауль, этот практический молодой человек, доказывал, что они уже достигли самых счастливых результатов и что желать еще большего глупо.

— Чего нам теперь недостает? — говорил он своему дяде. — Чего еще нам желать? В нашем распоряжении теперь больше миллиона. Поделим его и успокоимся. Нам выпало на долю счастье, поверь мне — не надо испытывать судьбу.

Но эта умеренность не понравилась Луи.

— Я богат, — отвечал он, — но ведь у меня есть и другие желания. Более чем когда-либо я хочу жениться на Мадлене. О, она будет моею, клянусь тебе в этом! К тому же я ее люблю. А затем, сделавшись племянником одного из самых богатейших банкиров столицы, я немедленно же приобрету важное положение…

— Желать Мадлену, милый дядюшка, это дело очень рискованное.

— Пусть будет так… Но я согласен даже и на риск. Я согласен делиться с тобой, но поделюсь только тогда, когда женюсь на Мадлене. Ее приданое будет твоим. Поэтому в нашей комедии необходим еще новый акт.

— Новый акт?…

— Тебе он кажется трудным? Ничего не может быть проще. Выслушай меня, потому что от твоих способностей зависит его будущее исполнение.

Рауль откинулся на спинку кресла с видом невозмутимого слушателя и просто отвечал:

— Я к твоим услугам.

— Через четыре или пять дней я повидаюсь с господином Фовелем и сообщу ему, что хранящиеся у него фонды принадлежат мне, и попрошу его подержать у себя эти деньги, так как я в них вовсе не нуждаюсь. Так как ты не доверяешь мне, то эти деньги будут тебе служить гарантией в том, что я сдержу свое слово.

— Мы еще поговорим об этом!

— Затем, милый племянничек, я отправлюсь к госпоже Фовель и обращусь к ней со следующими словами: «Когда я был беден, сударыня, я должен был заставить вас прийти на помощь сыну моего брата, который в то же время и ваш сын. Правда, это большой негодяй…»

— Покорнейше благодарю! — сказал Рауль.

— «…он доставил вам тысячи беспокойств, — продолжал Луи, — он отравил вам жизнь, хотя должен был бы составить вам утешение, примите от меня извинения и поверьте, что я очень о вас сожалею. Теперь я богат и пришел вам объявить, что с нынешнего дня я принимаю на себя заботу о настоящем и будущем Рауля».

— И это ты называешь планом?

— Ты сейчас увидишь. Весьма возможно, что от этого сообщения госпожа Фовель бросится мне на шею. Но она этого не сделает из боязни перед племянницей и спросит меня, не откажусь ли я от Мадлены в виду того, что разбогател. На это я категорически отвечу: «Нет. Напротив, это новое доказательство моего бескорыстия. Вы считали меня жадным, сударыня, — скажу я ей, — но вы обманулись. Я увлечен красотой и умом Мадлены, и… я ее люблю. И если бы у нее не было даже гроша за душой, то и тогда бы еще с большей настойчивостью я на коленях просил у вас ее руки. Она согласна быть моей женою. Позвольте мне настаивать на этом, но под одним только условием: мое молчание за этот брак. А чтобы убедить вас в том, что ее приданое не играет для меня ни малейшей роли, я даю вам честное слово, что на другой же день после свадьбы я подпишу на имя Рауля двадцать пять тысяч ливров годового дохода».

Луи сказал это с таким ударением, таким увлекательным тоном, что даже Рауль, этот классический притворщик, был удивлен.