Джон Доу

Дельфины. Часть первая. Иерон

Глава первая. Море.

" – Мам, когда мы уже приедем? – спросил мальчик лет пяти, который сидел позади меня. Сам я сидел рядом с неизвестным мне мужчиной, который вел машину с довольно уставшим взглядом. Лицо его казалось мне больно знакомым, но при этом я понятия не имел, что это за человек. Тоже самое и с остальными пассажирами этой небольшой машины. Ниссан, вроде. Хотя я не особо разбираюсь в машинах.

– Я не знаю, сынок. – ответила женщина с ребенком на руках, сидя на заднем сидении у левого тонированного окна.

– Нам еще примерно 600 километров и мы доедем до Каспия. – сказал мужчина, быстренько протерев глаза тыльной стороной ладони и снова вернув руку на руль, обделанный красной кожей. Скорее всего дермантин. Этим же материалом были обделаны двери автомобиля, а точнее их внутренние стороны. И еще некоторые части салона, которые нередко мелькали у меня перед носом из-за своего весьма яркого цвета. Сама машина была окрашена в черный, судя по капоту, часть которого я смог лицезреть, с оттенком баклажанового.

– А зачем нам туда? – продолжал задавать вопросы мальчик. Он был очень напуган и взволнован. Здесь что-то не чисто.

– Макс… – положив руку на плечо парнишки, вздохнула женщина.

– Военные сообщили по радио, что там безопасно. – сказал мужчина, бросив быстрый и угрюмый взгляд на мальчика. – Оль, проверь, появилась связь или нет?

– Минуту. – пробормотала женщина, достав телефон из огромной спортивной сумки, которая лежала у нее в ногах. – Нет…

– Блять… – фыркнул мужчина.

– Глеб! – воскликнула Ольга.

– Как будто у тебя на языке крутится не то же самое. – недовольно пробормотал Глеб.

Ребенок начинает плакать, хотя ещё пару минут назад она спала крепким сном на руках матери. Женщина пытается успокоить девочку, которой примерно 6-8 месяцев от роду, если я, конечно, не ошибаюсь, укачивая ее и постоянно повторяя «Маша, Машенька…». Максим устремляет свой взгляд в окно, подпирая голову правой рукой. Из глаз его вот-вот потекут слезы, но он сдерживает их, напрягая лицевые мышцы. Это у него выходит не очень то хорошо, поэтому из правого глаза всё-таки вылезает одна единственная слезинка, которая быстро устремляется к правому уголку губ. Но Макс прерывает путь соленой капли, небрежно вытирая щеку большим пальцем левой руки. А в это время глава семейства потирает левой рукой лобную часть. Видимо из-за нескончаемой гудящей боли, вызванной шумом с улицы. Но голова болит не только у него, ведь вскоре и я пытаюсь найти в карманах своих ободранных джинс хоть одну таблетку аспирина или чего-нибудь другого от головы. Плачь ребенка, гудящий шум с улицы, вызванный большой скоростью машины. Всё это сводит меня с ума. Особенно то, что я не понимаю, что здесь происходит. И вот возникает огромное количество вопросов, которые я бы хотел задать своим попутчикам, но я не могу проронить и слова. Голосовые связки будто пересохли, а язык прилип к верхнему нёбу. Начинается паника, которую я, естественно, пытаюсь подавить. Ведь она здесь точно не к месту. Всю эту «идилию» резко прерывает непонятный толчок, в результате которого машина переворачивается ровно три раза.»

И снова я вскакиваю с кровати в холодном поту. Очередной странный сон. Их много. Очень много. Снятся они примерно раз в два дня, если не каждый день. Это не кошмары. Нет. Больше походит на вещие сны, в которые я не особо верю. Но что мне остается? Правильно, забыть их. И дело с концом. Мне и так хватает странного дерьма в жизни. Не хватало, чтобы я еще на каких-то снах зацикливаться. А что если… это воспоминания…?

" – В каком смысле ты нас не знаешь…? – сказала девушка, которую здесь называют Вероникой. Она стояла передо мной, ожидая моего ответа, пока я пребывал в полной растерянности. Я понятия не имел, кто она. В отличие от нее. Казалось, будто она знает обо мне всё. В то время, как я даже не помнил собственного имени.

Странное ощущение. Очень странное. Прямо как мои сны. Только гораздо хуже и непонятнее. Ты стоишь посреди неизвестного тебе места. Пред тобой какие-то люди, которые называют себя твоими друзьями. Они готовы вот-вот расплакаться, ведь моя потеря памяти – последняя капля на фоне всех произошедших событий, в курсе которых я также не был. Я вообще не был в курсе, что творилось, творится и еще будет творится. Поэтому я не чувствовал абсолютно ничего. Даже чертовой растерянности. Мне было плевать на всех и вся. Единственное, чего я тогда хотел, чтобы меня оставили в покое. Одного. Навсегда.

– Ну, в прямом. – пожав плечами, ответил я. Я не мог смотреть никому в глаза, ведь они были полны боли. В отличие от моих, которые были просто пустыми. Стеклянными. Никаких эмоций. Ничего. А это намного хуже любой боли.

– Идем. – взяв меня под руку, сказала Вероника и повела в неизвестность, под названием «убежище»…»