Читаем Дедушкины рассказы полностью

В середине площади установлено башенное сооружение из стекла в виде пирамиды, окруженное бассейнами с фонтанами. На углах – малые декоративные пирамидки. Все воспринимается как единое целое. В солнечный день центральный конус, несмотря на солидные формы, кажется хрустальным замком, парящим в воздухе. Подкупает простота и изящество. И еще одно наблюдение: современная постройка благодаря своей чистоте и прозрачности на удивление гармонично вписывается в исторический ансамбль.

Жара в тот день стояла нестерпимая. Казалось, еще немного, и конусы башен оплавятся, как стеариновые свечи. Даже брызги фонтанов, разносимые порывами горячего воздуха, не приносили облегчения. Но, несмотря на жару, к главной, самой большой пирамиде выстроилась очередь, единственная, увиденная нами в Париже. Однако, не прошло и десяти минут, как все были уже внутри, потрясаясь тем, что оказались в прохладном раю среди цветов и декоративных растений. Два эскалатора торопливо свозили посетителей в кассовый зал, спрятанный под землю.

Билеты стоили дорого, по тринадцать франков. При нашем безденежье этот удар мы все-таки выдержали, однако, ощущение досады возросло, когда позже узнали, что по воскресеньям вход в Лувр свободный.

Мы прошли к широкой лестничной развилке, гадая, в какой стороне картинная галерея. Надписи на французском нам ничего не объясняли.

Как и у Эрмитажа, в Лувре несколько отделов, в том числе греко-римский, египетский, восточного искусства, предметов народного художественного творчества, скульптуры и живописи. Возникновение Лувра как музея в чем-то схоже с образованием наших музеев. Произошло это после свершения Великой французской революции: в мае 1791 года Учредительное собрание Конвента постановило собрать в Лувре «памятники наук и искусств». Основу музея первоначально составили королевские собрания, а также коллекции знатных семей и церкви, национализированные во время революции. В дальнейшем музей расширялся за счет закупок произведений искусств частных коллекций в стране и за границей. Так народ Франции завоевал одну из величайших человеческих привилегий – право на искусство.

Нас интересовала коллекция картин. Да возможно ли было осмотреть другие разделы за тот короткий срок в несколько часов, которым мы располагали? Тем не менее, пока искали отдел живописи, забрели в греко-римский. Потом, в надежде, что идем в нужном направлении, поплутали в египетском и окончательно заблудились в отделе восточного искусства. После долгих объяснений на обоюдно плохом английском со служащей-мулаткой мы поняли, что разумней пройти тот же путь в обратном направлении, а, достигнув парадной лестницы, подняться наверх. До сих пор не пойму, почему не поступили так сразу. Правда, зато имеем о Лувре чуть более широкое представление.

И вот мы в Большой картинной галерее. Коллекция действительно превосходнейшая. Сколько имен – Леонардо да Винчи, Рафаэль, Тициан, Веронезе! А чуть менее титулованных? Голова шла кругом. Так, часто останавливаясь, иногда подолгу задерживаясь, мы двигались по широкой, протянувшейся метров на двести галерее.

Иногда подходили к мольбертам, за которыми работали копиисты и начинающие художники, невольно сравнивая уровень дарования.

Неожиданно для себя мы обнаружили, что справа по ходу движения имеются обширные залы с картинами, принадлежащими кисти крупных мастеров какой-либо одной школы или направления. Пришлось вернуться назад и вторично пройти Большую галерею, заходя в каждый зал.

В одном из них находилось творение Леонардо – «Джоконда». Она висела в одиночестве. Мы улыбнулись друг другу, как и в музее Пушкина несколько лет назад. Она находилась в глубокой нише, задрапированной темным материалом, защищенная пуленепробиваемым стеклом. При ней постоянно находился недремлющий страж в образе ветхой старушки с пронзительным взглядом.

– Для чего нужна такая немощная охрана? Это же Лувр! – искренне удивилась Женя.

– Чтобы не «сбежала», – съязвил я, поражаясь наивности супруги.

Но, в общем, она была права: попытки выкрасть картину были. Одна из них, например, увенчалась успехом. В 1911 году ее похитил некто Перуджи, в разное время работавший в Лувре стекольщиком. Картина была найдена только через два года. На суде Перуджи заявил, что хотел вернуть ее Италии: он не мог смириться с тем, что картину увезли из Италии во времена Наполеона. Однако суд не внял «патриотическим» убеждениям стекольщика и определил ему наказание в один год и пятнадцать дней тюрьмы. Наказание оказалось мягким потому, что картина сохранилась в хорошем состоянии.

Мы долго оставались наедине с Джокондой. Казалось, ничто не изменилось на ее прекрасном челе – ни таинственный взгляд, ни роковая улыбка, ни спокойный поворот головы. И все-таки, по незримым признакам чудилось, что с ней что-то происходит. Это почувствовали даже мы, не специалисты: вся картина слегка потускнела, будто на нее набросили полупрозрачную вуаль. Позже догадка подтвердилась: нам сказали, что жухнут краски. Факт прискорбный, но куда денешься, если этой прекрасной даме почти пятьсот лет?