На подведении итогов Асю отметили последней. Встала преподаватель училища, поправила очки, торжественно, как в ЗАГСе, объявила: «Анастасия Кречетова. Общая оценка пять с плюсом. Мы предлагаем вам поступить в наше училище… (мхатовская пауза)… без экзаменов». Все бешено зааплодировали. «Ишь, ты!» прошипела Дарья Петровна, которая на все зачеты, экзамены, встречи и проводы в этой школе приходила как родная. Славочка на секунду почувствовал прилив небывалой гордости.

– Спасибо, – Ася улыбалась, – но у меня другой путь.

– В смысле? – оторопела учительница. Славочка задохнулся.

– Я закончу основную школу и пойду к своей мечте, – высокопарно ответила Ася, хотя никакой мечты у нее не было.

– Без музыки? – спросила учительница.

– С музыкой. Но в душе.

В узком коридоре кишели выпускники, и пахло пионами. Все смеялись, тискали друг друга, обнимали учителей, возбужденно спорили, восхищались, плакали. В воздухе витала бессознательная исключительность. Исключительность молодости, безусловность таланта, неизбежность огромной счастливой жизни. Радостная вспотевшая толпа вывалилась на улицу. Асю потоком унесло в сторону парка, Славочку Дарья Петровна потащила домой. Ася обернулась – его лицо было белым, отрешенным, с крупными каплями пота, нереально красивым. Ей показалось, что продолжение неизбежно, что сейчас он отцепится от своей матери и побежит вместе со всеми. Но скрипач удалялся, а ее подхватила толпа и затолкала в отъезжающий от остановки автобус.

Глава 3

У Славочки четвертые сутки держалась температура 39,5. Он метался, кричал, плакал, не приходя в сознание. В бреду он видел Аськины руки. Видел, как на нежную кожу кто-то мертвецки зеленый дует ледяным воздухом, и они трескаются, покрываются красными бугорками, кровят. Мозг буравила мысль, что уродливыми, смешными и уязвимыми в этом мире становятся самые нежные и незащищенные создания. Что его сильная здоровая кожа плевать хотела на холода и морозы. Что под коростой рук, которые он презирал, которые ему аккомпанировали много снежных зим, скрывался нежный росток всего самого желанного в этой жизни. Он рыдал, брал эти ладони, целовал их, прижимал к лицу. Они гладили его, перекидывались на клавиши, на плешивых кошек, снова скользили по его телу. Он прижимался губами к ее шее, не мог надышаться яблочным золотистым подпушьем… Через пять дней Славочка открыл глаза. На лбу у него лежала мамина рука.

– Ну, слава Богу! – Дарья Петровна, шатаясь от смертельной усталости после бессонных ночей, поставила на табурет перед постелью куриный бульон с фрикадельками.

– Мамочка, – он откинул одеяло, сел на кровати, потянулся к бульону. На простыне темнели желто-бурые пятна.

К вечеру Славочка взял инструмент. Попробовал разыграться, но руки не слушались, пальцы превратились в негнущиеся палки. Дарья Петровна заметила припухлось на суставах. На следующий день сын не мог держать ложку, корчился от боли, смотрел испуганными глазами: «Ма, я не смогу больше играть?»

– Родненький мой, кровиночка моя, ты будешь играть, ты лучше всех будешь играть, – она прижимала к губам каждый его палец.

Врачи сказали, что от неизвестной бактериальной инфекции началось воспаление суставов. Назначали антибиотики, противовирусные, положили в стационар, ставили капельницы. Славочке было 16 лет. Врачи долго перекидывали с места на место его карту, не в силах определиться взрослый он или еще ребенок, в результате определили в основное инфекционное отделение городской больницы. Дарья Петровна договорилась с главным врачом – ждала его до полуночи около подъезда дома – и тот разрешил ей спать в коридоре, недалеко от Славочкиной палаты. За это Дарья Петровна мыла полы в отделении и туалетах, убирала утки из-под тяжелых больных. В обеденный перерыв с двумя пересадками на трамвае и троллейбусе добиралась до дома, варила живительный бульончик с фрикадельками, кормила Катюшу, кричала на подвыпившего мужа, уныло стынущего на диване, заливала термос и неслась обратно в больницу. Славочку выписали через три недели. Облегчения не было.

Спустя пару месяцев, Дарья Петровна, ехала на 36-м автобусе после очередной консультации с городским медицинским светилой. Он расписал новый курс лечения и, заглянув ей в глаза, проникновенно сказал: «Вы должны понимать, мамаша, максимум – он будет держать чашку, ни о какой игре на скрипке не может быть речи. Суставы деформированы, обратный процесс невозможен. По крайней мере, такого я еще в своей практике не видел. А уже поверьте, я много чего повидал». На соседнем сиденье автобуса две женщины в деревенских пуховых платочках вели беседу, сильно окая.

– …И вот батя-то встал, как Илья Муромец с печи, и пошел. И пальцы –то его кривы полегоньку стали уменьшатся, и даже валенки прежние налезли.

Дарья Петровна встала, зачем-то нелепо размашисто перекрестилась не в ту сторону (с детства была атеисткой), нависла над бабами:

– Ради Христа помогите, сын погибает, – слезы полились по ее черным от горя щекам.