Прохожие часто заглядывались на молодую барыню, тоненькую, затянутую в корсет, в безукоризненно сшитом темном платье и скромной шляпке. Интеллигентным господам, не чуждым света, она казалась образцом хорошего тона, людям церковных правил — примером благообразия. Сама Ксения, увлеченная своими заботами, не замечала посторонних взглядов. Так, вдоль залитой солнцем теплого летнего дня Фонтанки, оставив позади полдюжины мостов, особняки, казармы, больницы, девушка довольно быстро добралась до ничем не примечательного пустынного Щербакова переулка и по нему вышла к Владимирской площади с большой красивой церковью, со множеством нищих на паперти, что указывало на почтенное отношение к храму жителей округи, на близость богатых доброхотов, центральных проспектов. «Где-нибудь в провинции Владимирская церковь была бы кафедральным собором, но не в столице — здесь размерами и величием никого не удивишь. А говорят, в ней отпевали самого Достоевского, и вообще это был его приход!» — расеужда-ла набожная балерина, переходя площадь. Ей оставалось пройти по Кузнечному, миновать бойкий рынок, а от него до Николаевской улицы и единоверческого храма — рукой подать.

VIII

Ксения вошла в церковь как раз перед тем, как строгий псаломщик в черном до пола подряснике завершил чтение шестого часа (служба здесь длилась почти непрерывно, как в монастыре). Он удалился в алтарь, торжественно неся перед собой старинный канонник. «Может быть, по нему вели службу еще до Петра Великого. Еще не было этого храма и самого Петербурга, а эта книга уже была. Она дошла до нас через века, как доходит молитва святых и предков, которые давно уже в мире ином, и не прерывается связь времен. Разве можно постичь умом величие подлинного таинства, а ведь оно вершится прямо у нас на глазах!» — в который раз изумилась Ксения. В полумраке, при свете одних только свечей и лампад, среди множества потемневших от древности образов, которыми здесь были завешаны все стены, она отыскала по памяти чтимый образ Тихвинской Божией Матери. Девушка не могла сразу не узнать его: столько искренних, отроческих просьб о помощи в заботах учения было произнесено перед ним двумя задушевными подругами, ученицей балетной школы и питомицей Института благородных девиц. Она тут же на одном дыхании прочла «Взбранной Воеводе…»[125]. Ксении показалось, что в строгом взыскующем Лике Богородицы на мгновение проявились мягкие, теплые материнские черты, словно и Она узнала в молодой балерине Светозаровой вчерашнюю девочку, вымолившую когда-то у Чудотворной мудрого духовника, который теперь лежит на одре болезни. А балерина ни на минуту не забывала о «недугующем» схимонахе Михаиле. Ей нужно было срочно найти священника, чтобы тот успел до вечерни отслужить акафист Тихвинскому образу с молебном о скорейшем выздоровлении старца. Сначала строгий единоверческий батюшка был недоволен — ко времени ли треба? — но, когда узнал причину и увидел, что на глазах у просящей помощи прихожанки вот-вот появятся слезы, велел поставить аналой перед киотом с Чудотворной. Не столь уж много народу было в храме в этот час, и те, кто присутствовал при молебствии, послушно подхватывали за отцом настоятелем каждый следующий икос[126] :

— Новый источник чудес в стране северной явися икона Твоя Тихвинская, Пресвятая Владычице, независтно точащий изцеления всем притекающим с верою: слепии бо прозирают, немии богоглаголеви бывают, глусии слышат, разслабленнии возстают, бесноватии от уз демонских свобождаются… — возглашал пастырь.

Хор согласно славил Богородицу, а Ксения представляла себе мучимого недугом тихвинского схимонаха и пела особенно старательно, вкладывая в священные слова просьбу сердца и сама проникаясь вековечным духом акафиста: