Читаем Дата Туташхиа полностью

— Когда я слушал вас, — сказал Арзнев Мускиа, — я знал, что вы правы… Да, то, что растоптано злом, можно вернуть к жизни одним лишь добром. Но мы оба — и Гоги и я — впустили сюда вражду. Пусть простит меня уважаемый Вахтанг, если он меня не оттолкнет, я предлагаю ему свою дружбу от всей души. Все началось тоже с любви, с нашей любви к пирам и веселой беседе… И может быть, мы не посчитаем злом то, что нас заставила сделать любовь! Но разве знает человек, когда сделанное им добро обернется злом? Сколько примеров тому известно каждому… На твоих глазах творится зло, ты не можешь стерпеть, бросаешься на помощь, так велит сердце. Но спасая, ты употребил силу, ответил насилием на насилие. Ты хочешь спасти человека, а способствуешь его гибели. Один только просто дурно воспитанный человек — нет, не злодей даже! — сколько насилия приносит он в мир!.. А в наше время таких невоспитанных — пятьдесят на сто. И тот, кого ты выручил, такой же. А тот, кого ты наказал именем добра, думаешь, он ангелом станет? Тебе кажется, что любовь твоя восстановила разрушенное. И порой это и в самом деле так. Но, применив насилие к обидчику, не вверг ли ты его в беду? И возродив одно здание, не испепелил ли тут же другое, соседнее? Пусть кто-нибудь скажет, что делать рабу божьему, как ему поступать?

«Верно, когда он болен, у него бывает такое лицо и такие глаза», — подумал я, глядя на Арзнева Мускиа.

— Признаюсь, я давно не вмешиваюсь в чужую беду. Я потерял веру в добро! Но сегодня я нарушил слово, данное себе, может быть, потому, что задет был я сам. Со своего, личного, и начинается гибель человека… И я молю провидение вернуть мне веру, веру в то, что… разрушенное враждой восстановится любовью. Э-х-х, была же она у меня когда-то.

Лаз залпом опустошил свою чашу:

— Долго я говорил. Терпеливый вы народ, тифлисцы!

— Разве это долго! Ты сейчас поймешь, что такое долго, когда будет говорить Сандро, — сказал Каричашвили, улыбаясь, довольный тем, что все уладилось и пошли по мирному руслу»— Сандро знает столько иностранных слов и будет говорить до тех пор, пока не иссякнет их запас. Вот тогда нас можно будет пожалеть, а твой тост был и коротким, и простым, и умным.

Хор начал «Черного дрозда». Слуги принесли новые блюда и расставляли их по столу. Видно, пауза была нужна, чтобы спало нервное напряжение. Мы не смотрели друг на друга, хотелось отключиться от всех и погрузиться в себя. А между тем народу в ресторане заметно прибавилось, только два балкона были еще пусты. А в зале — ни одного свободного столика. Правда, Гоги за этот вечер ни разу не поднимался навстречу посетителям, видно, то, что происходило за нашим столом, приковало его к нам.

«Черный дрозд» подходил к концу, когда лакей, пыхтя носом от напряжения, появился около нас с огромным подносом, установленным бутылками и фруктами.

— Кто это прислал? — спросил Гоги.

— Симоника Годабрелидзе дарит это вашему столу, батоно Георгий, ответил лакей. — Вино — мужчинам, шампанское госпоже — за терпение, велел сказать, рубль он дал Кето за то, что она убрала черепки от чаши, и рубль мне — за этот поднос. Пусть бог пошлет щедрым людям больше денег, а моим детям больше щедрых людей!

— А-а-а! Симоника, — крикнул Элизбар Каричашвили и послал в зал воздушный поцелуй. — Дешево хочешь отделаться!

Второй лакей принес маленький столик, и они поставили на него то, что было на подносе. Потом оба выпили за нас и ушли.

Тут и Сандро Каридзе взялся за чашу. Все затихли.

— В природе, наверно, ничто так не зависит друг от друга, — сказал он, — как нравственность личности от судьбы его нации, как нравственность гражданина — от достоинств и недостатков его государства. И наоборот… Они так слиты, что не знаешь, что сначала, что потом…

— Как курица и яйцо, не так ли? — засмеялся Каричашвили. — Вахтанг, перестань злиться и скажи, что было сначала — яйцо или курица?

— Мой швейцар, дидубиец Арчил, говорит, что сначала был петух, — сказал Гоги.

— Он прав, так и было на самом деле, — сказал Арзнев Мускиа со смехом, — не будем мешать господину Сандро, он говорит так интересно.

Шалитури сидел с мрачным видом, думаю, он сам не понимал, почему все еще находится среди нас.

— Что мы называем нравственностью? — продолжал Каридзе. — Мне кажется, нравственность — это та внутренняя сила, с помощью которой личность управляет своим поведением, подчиняет его каким-то нормам, упорядочивает, что ли… Во всяком случае, сочетает свои желания с интересами своего народа, своего государства…

— Упорядочивает и управляет в той мере, в какой обладает нравственностью, не так ли?.. — на этот раз Каридзе прервал я.

— Ты прав, Ираклий, именно так, — ответил он и продолжал — Маленький народ не сможет создать своего государства, если государство это не будет необходимо человечеству или хотя бы значительной его части. Каждое государство имеет поэтому свое международное и историческое предназначение, свою функцию, что ли…