Читаем Даш Аколь полностью

Произошло нечто очень важное. Марджан нашла мужа, но что это был за муж! Он был и старее Даш Аколя и еще менее привлекателен, чем он! Даш Аколь не подал и вида, что ему тяжело, напротив, с большим хладнокровием он готовил приданое и в день бракосочетания устроил достойное свадебное пиршество.

Жену и сыновей Хаджи Самада он снова переселил в их прежний дом, а большую комнату с раздвижными окнами отвел для приема гостей-мужчин. Все знатные и почтенные жители Шираза, купцы и старейшины были приглашены на этот праздник.

И вот в тот день, когда гости сидели на богатых коврах и подушках, один подле другого, а перед ними стояли подносы со сластями и фруктами, которыми они угощались, в пять часов пополудни в комнату вошел Даш Аколь в старинном одеянии дашей: на нем был полосатый архалук, черные штаны из плотной бумажной материи, на широком поясе из плотного шелка висел обоюдоострый меч, на ногах были белые матерчатые туфли из Абаде¹⁴ с загнутыми кожаными носками, а на голове — невысокая войлочная шапка, обшитая еще неизношенной тесьмой. Его длинные, до плеч, волосы завивались на концах.

Следом за Даш Аколем вошли три человека с книгами и чернильным прибором. Все гости устремили взоры на Даш Аколя, а он широкими шагами подошел к имаму¹⁵ соборной мечети и, остановившись перед ним, сказал:

— Господин имам, покойный Хаджи оставил завещание, и семь лет я не имел ни минуты покоя. Самому младшему сыну покойного тогда было пять лет, сейчас ему исполнилось двенадцать. Здесь, — Даш Аколь показал на книги, которые держали сопровождавшие его люди, — вся отчетность по имуществу Хаджи. То, что было перерасходовано, включая сегодняшние траты, я пополнил из собственного кармана. Теперь пусть каждый займется своими делами: я своими, а они — своими...

Что-то сдавило Даш Аколю горло, и, ничего не добавив и не дожидаясь ответа, он опустил голову и со слезами на глазах вышел из комнаты. На улице Даш Аколь вздохнул полной грудью. Он почувствовал, что свободен, что груз ответственности снят с его плеч, но сердце его все равно разбито. И, широко и свободно шагая, Даш Аколь пошел вперед. Неожиданно он увидел трактир еврея Муллы Исхака. Не задумываясь, он спустился по сырым кирпичным ступеням в старый продымленный двор. Внутри двора, вдоль забора, он увидел маленькие грязные комнатки с крошечными окошками, похожие на пчелиные соты. Поверхность водоема затянула зеленая плесень. Пахло застоявшейся водой, чем-то кислым и затхлым. Мулла Исхак, худой, в грязном ночном колпаке, с козлиной бородкой и жадными глазами, подошел к нему натянуто улыбаясь.

— Ради твоих усов, дай-ка мне что-нибудь горло промочить, да получше, — хмуро бросил ему Даш Аколь.

Мулла Исхак кивнул головой в знак согласия, спустился в погреб и через несколько минут вернулся с бутылкой. Даш Аколь взял у него бутылку, ударил об стену, так что пробка выскочила наружу, и опорожнил ее наполовину прямо из горлышка. Глаза Даш Аколя опять наполнились слезами, он закашлялся, прикрыл рот рукой, а потом вытер его тыльной стороной ладони. Сын Муллы Исхака, рыжий, грязный мальчишка с вздутым животом и слюнявым ртом, удивленно рассматривал Даш Аколя. Обмакнув палец в стоящую в нише стены солонку, Даш Аколь облизал его.

Мулла Исхак подошел к Даш Аколю, похлопал его по плечу и ехидно заметил:

— Толку-то от бродяжничества никакого! — Потом, показав на одежду, добавил: — Что это ты разоделся? Ведь этот архалук теперь уже не в моде. Когда захочешь с ним расстаться, я хорошо заплачу.

Даш Аколь печально усмехнулся. Он достал из кармана деньги, заплатил и вышел из трактира.

Надвигались сумерки. Даш Аколю было жарко, мысли его путались, голова болела. На улицах, еще не просохших после полуденного дождя, пахло цветущими апельсинами и мокрой глиной. Перед взором Даш Аколя возник образ Марджан: ее румяные щеки, черные глаза, опушенные длинными ресницами, завитки волос, рассыпавшиеся по лбу. Он подумал о своей прежней жизни. Картины одна за другой проходили перед его глазами. Даш Аколь вспомнил прогулки с друзьями у гробниц Саади¹⁶ и Баба Кухи...¹⁷ Иногда он улыбался, иногда хмурился. Но одна мысль преследовала его неотступно: он боялся возвращаться в собственный дом. Подобное состояние было невыносимым. Словно что-то оборвалось в сердце Даш Аколя: ему хотелось уйти, исчезнуть. Он с тоской подумал, что ночью, наверно, опять будет пить водку и разговаривать с попугаем. Жизнь представлялась ему мелкой, пустой и бессмысленной. На память пришло какое-то стихотворение. Не вдумываясь, он стал тихонько читать его про себя:

Я завидую пиршествам узников, яства которых — звенья цепей.

Потом вспомнил другую строку и прочел ее немного громче:

Сердце мое обезумело, о мудрецы, принесите цепи!

Ведь нет иного средства дли обуздания безумца, кроме цепей мудрости!