Читаем Даниэль Друскат полностью

Хильда остановилась в дверях, ей было не по себе, страшновато, как утром, когда появилась Аня и начала задавать вопросы. Что сказал мальчишка? «Она думает, вы причастны к этому!» Хильда совершенно забыла, что она хозяйка, что, наверно, надо что-нибудь предложить Гомолле — хотя бы стул. Ей почудилось, будто она вовсе не дома, а у чужих людей, которые привели ее к себе, чтобы сообщить какую-то неприятную новость.

Глаза Гомоллы никак не могли привыкнуть к полумраку, он с напряжением осмотрелся: шкафы, блестящие, словно зеркало, — все дорогое, под стать Штефану, но Гомолле мебель показалась претенциозной.

Штефан возился у горки с посудой.

— Хотите чего-нибудь выпить? — Он оглянулся на жену — та по-прежнему в оцепенении стояла в дверях — и спросил:

— Что с тобой?

— Страшно мне, Макс.

— Почему?

— Ты уверял, что не имеешь к аресту Даниэля никакого отношения. — Он подошел к жене, взял ее за руку, бережно вывел на середину комнаты и придвинул ей кресло: — Садись, дорогая. — Потом сел сам. — Что касается ареста, тут я ни при чем, а вот к жизни Даниэля, к его судьбе, если хочешь, я очень даже имею отношение. Не можем мы ехать в Альтенштайн, пока я вам с Густавом об этом не расскажу.

Гомолла подошел к окну и откинул занавеску. Ему хотелось курить, вот и проверял, нельзя ли открыть окно. Во дворе над камнями струилась жара, солнце широким потоком хлынуло в комнату, заставив вспыхнуть мириады пылинок. Гомолла обернулся: лицо Хильды, точно в луче прожектора, белое как мел. Он выпустил штору, не желая, быть может, увидеть печать стыда на лицах обоих: «Лучше уж полумрак, пока вы будете рассказывать об этой истории. Что мне от того, коли я увижу, как вы бледнеете или краснеете, — мне хочется в конце концов узнать правду».

Он не торопил Штефана, не настаивал. Опустился в одно из мягких кресел, со вздохом откинулся на спинку, медленно закрыл глаза, и скоро им показалось, будто он спит.

10. Штефан начал рассказ:

— Когда мы в тот день возвращались с похорон, — между прочим, в Карбове действительно хоронили одного человека, но мы знали его только понаслышке, — так вот, на обратном пути мы все изрядно пображничали, день клонился к вечеру, солнце уже заходило...

Ему не забыть тот вечер. Окольными дорогами они возвращались в родной Хорбек. В Карбове траурная процессия вела себя чинно-благородно, но позже одним вздумалось еще посидеть за пивом, тогда как другие торопились с возвращением. Начались долгие споры, и по дороге домой компания распалась. Штефан отмечал это всякий раз, когда оборачивался, бросая свирепые взгляды на спутников. Он по-прежнему возглавлял шествие, но что это было за сборище? Следом за ним Виденбек и Хинц волокли мертвецки пьяного гармониста: бедолагу едва ноги несли, временами, когда «конвоиры» в последнюю минуту умудрялись спасти его от падения, грубо дергая вверх, инструмент, который болтался у него на животе, издавал жалостные звуки. Благочестивых хоралов и в помине нет — музыкант во всю глотку орал скабрезные припевки.

У облаченных в траур женщин настроение вконец испортилось. Они хмуро ковыляли позади отдельной группкой, и лишь теперь, спустя столько времени после похорон, когда обычно полагалось в учтивой беседе вспоминать усопшего или же всякие страшные случаи с соседями, на их лицах отразилось искреннее страдание — ей-богу! — губы поджаты, глаза злые. Мужчины и глянуть на своих благоверных не смели, ни один не сомневался: стоит прийти домой, и подымется брань и крик, от этого у них только пуще разыгрывалась охота продолжить пьянку, хотя всем уже смертельно опостылела организованная Штефаном демонстрация. Макс по-прежнему твердо шагал впереди, закатав штанины черного костюма, песок на дороге был тонкий, как зола, и пылью вздымался вверх от каждого шага, а позади Штефана в нерешительности плелись через поля жалкие остатки его разбитой армии. Так вот шествие добралось наконец до развилки неподалеку от холма.

Сюда, на обочину дороги, лесничий велел сложить предназначенный к вывозу строительный лес — бревна приглашали отдохнуть. Виденбек и Хинц скорее швырнули, чем посадили на них гармониста. Измученные женщины неспешно расселись на пригорке. Тяжелые праздничные наряды оказались в дороге самой настоящей обузой, и теперь некоторые со свирепой решительностью скинули дорогие черные парадные шали и подстелили под себя, хотя обычно обращались с ними благоговейно, как с реликвиями. Все это не предвещало ничего доброго, но гармонист спьяну растерял все художественное чутье и, не догадываясь о дурном настроении людей, почему-то вообразил, что своим молчанием они подзадоривают его — вот он и ударил по клавишам, пальцы соскользнули, и в двадцатый раз, фальшиво взвизгивая, грянула та самая мелодия, которую уже никто больше слышать не мог: «Сегодня нам так весело, сегодня к нам радость пришла».

Штефан протер носовым платком кожаную ленту внутри цилиндра и рявкнул:

«Заткнись!»

Гармонист испуганно вытаращил глаза:

«Хочешь похоронную?»