Читаем Дальний остров полностью

Зачатый в Калифорнии и окрещенный Бенджамином Франклином, Ведекинд был сыном молодой кочующей певицы-актрисы и врача с радикальными политическими взглядами, который был вдвое ее старше. Его мать покинула Европу в шестнадцать лет, последовав за сестрой и зятем, которые перебрались в чилийский город Вальпараисо. У зятя вскоре возникли денежные затруднения, и две сестры, борясь с ними, отправились в певческие гастроли по побережью Южной и Центральной Америки. Когда сестра умерла от желтой лихорадки, мать Франка переехала в Сан-Франциско и продолжала поддерживать семью зятя, выступая на сцене. В двадцать два года она вышла замуж за доктора Фридриха Ведекинда, эмигрировавшего из Германии вскоре после подавления политических выступлений 1848 года. Вернувшись в Германию, где в 1864 году родился Франк, Фридрих оставил медицинскую практику и полностью посвятил себя политической агитации. Но атмосфера в стране в эпоху Бисмарка отличалась все большей нетерпимостью, и в 1872 году семья на постоянной основе поселилась в маленьком замке в Швейцарии.

Хотя этот брак не обошелся без бурь, семья была большая, сплоченная и интеллектуально развитая. К Франку хорошо относились и дома, и в школе. Ко времени окончания школы он уже писал и пьесы, и стихи, и песни, которые пел под гитару. Он стал радикальным атеистом и, будучи человеком устойчивым и крепким, в то же время совершенно не годился для обычных занятий среднего класса, не вписывался в его жизнь. Они с отцом яростно спорили о его жизненном пути, и в конце концов он оскорбил старика и уехал в Мюнхен, чтобы стать профессиональным писателем. Зимой 1890 / 91 года он написал «Пробуждение весны», поставив последнюю точку в день Пасхи. Последующие пятнадцать лет он старался войти в театральный мир и добиться постановки своих пьес. В число его добрых друзей входил Вилли Рудинофф — сомнительный делец от искусства и циркач, получивший известность как глотатель огня и имитатор птичьего пения. Ведекинд попытался однажды поставить свое произведение в цирке. Он открыл в Мюнхене кабаре «Одиннадцать палачей» и выступал там. С годами он все чаще сам выходил на сцену — как ради того чтобы завязывать отношения с театрами, так, все в большей степени, и ради того чтобы демонстрировать антинатуралистические ритмы, в которых, он считал, должны были играться его поздние пьесы. В 1906 году, когда наконец замаячили успех и слава, он женился на очень молодой актрисе Тилли Ньюс, которой предназначал роль Лулу в своих пьесах «Ящик Пандоры» и «Дух земли», впоследствии ставших основой для оперы Альбана Берга «Лулу». У них родились две дочери — позднее они вспоминали, что их отец относился к детям с исключительным уважением, как если бы они ничем существенным не отличались от взрослых.

В годы Первой мировой войны, отчасти из-за тягот актерской работы, Ведекинд заболел и в 1918 году умер от осложнений после операции в брюшной полости. Его похороны в Мюнхене вылились в беспорядки, достойные похорон рок-звезды. На кладбище пришли многие немецкие литературные знаменитости, в том числе юный Бертольт Брехт, но помимо них там собралась толпа сумасбродной молодежи — культурная и сексуальная богема, признавшая в Ведекинде отважного фрика-бунтаря, — и эта буйная братия, оказавшись на кладбище, ринулась занимать лучшие места у могильной ямы. Неуравновешенный поэт Генрих Лаутензак, один из «Одиннадцати палачей», кинул на гроб венок из роз, а потом прыгнул в могилу с криком: «Франку Ведекинду, моему учителю, кумиру, наставнику, — от самого недостойного из учеников!» Тем временем его друг, берлинский киношник, снимал происходящее для потомства. Плакальщик-эксгибиционист и его напарник с камерой — тут уже явственно проглядывает мир рок-н-ролла.

Понять, что «Пробуждение весны» и поныне пьеса опасная и полная жизненной силы, помогает — по контрасту — пресный рок-мюзикл, поставленный по ней на Бродвее в 2006 году, через сто лет после мировой премьеры пьесы, и мгновенно перехваленный. Текст, который Ведекинд написал в 1891 году, был намного более откровенным сексуально, нежели все, что можно было поставить на какой бы то ни было сцене поздневикторианских времен. Когда, пятнадцать лет спустя, пьесу наконец начали брать для постановки театры, никакие местные власти ни в Германии, ни за границей не оставляли ее непорезанной. Но даже самое немилосердное цензурное выхолащивание вековой давности уступает тем увечьям, которые опасная пьеса претерпела сегодня, чтобы стать хитом наших дней.