Читаем Дальний остров полностью

Что для большинства из нас эксцесс, то в мире мистера Парди хлеб насущный. Он предлагает вам примерить отчаяние, и оказывается, что оно сидит на вас лучше, чем вы ожидали. Его самые чудны́е сумасброды не кажутся такими уж сумасбродами. Они кажутся, что любопытно, такими же, как мы сами. Я читаю в «Юстасе Чизаме» об унижении, инцесте, отвращении к себе и саморазрушении с таким же живым, сочувственным и морально зрячим интересом, с каким у Джейн Остин читаю о разорванных помолвках и обидах сердца. Берясь за роман Парди, вы можете быть уверены, что хорошо все не кончится, но великий дар писателя выражается в том, что движение к неотвратимой катастрофе он умеет сделать источником такого же удовлетворения, какое получаешь от движения к счастливой концовке, что он умеет сделать подобную историю по-своему жизнеутверждающей. А если, как на трех последних страницах «Юстаса Чизама», Парди под конец бросает вам крохи обычной надежды и заурядного счастья, вы готовы зарыдать от чистейшей благодарности. Словно бы книга, чуть ли не вопреки самой себе, приобщает вас к чуду, которое в том, что любовь хоть когда-либо не остается безответной, что два подходящих друг другу человека хоть когда-либо образуют пару. Вы уже так приучены к несчастью, вы уже настолько сроднились с фаталистическим взглядом писателя на мир, что момент обыкновенного мира и доброты воспринимается как проявление божественной благодати.

Мистера Парди следует отличать от его покойного современника Уильяма Берроуза и от многих последователей Берроуза, авторов трансгрессивной прозы. Трансгрессивная литература всегда — тайно или не так уж тайно — адресована буржуазному миру, от которого она зависит. Читая такую прозу, ты должен выбрать одно из двух: либо испытать шок, либо шокировать других тем, что шока не испытываешь. Хотя в своих публичных выступлениях мистер Парди делает упор на американском обществе, говоря о нем с непримиримой враждебностью, в художественных произведениях он обращает взгляд внутрь человека. В «Юстасе Чизаме» автор ни единой фразой не дает почувствовать, что его хоть в малейшей степени волнует, шокирован кто-нибудь из читателей или нет. Тот негерой, чьим именем назван роман, — жестокий, заносчивый, живущий за чужой счет поэт-бисексуал, пишущий эпическую поэму о современной Америке угольным карандашом на старых газетах, — испытывает навязчивую тягу к чтению чужих писем и дневников: