Читаем Далет-эффект полностью

— Выслушай меня. Я не говорил этого. Я всего лишь хочу сказать, что Израиль — пешка в мировой политике, к тому же без единого союзника. Нефть. У арабов есть нефть, которая нужна как Советам, так и американцам, и они пойдут на любую грязную игру, чтобы добраться до нее. Израиль никого не интересует, кроме арабов, которые только обрадуются, если он погибнет. Мировые державы тоже не будут против, если Израиль незаметно исчезнет с карты мира, потому что он для них как заноза. Нефть. Начнется война, что-то случится, и если у вас будет мое… если у вас будет эта мощная сила, вы воспользуетесь ею для разрушения. Вы прибегнете к ней, может быть, со слезами на глазах, но вы используете ее — и это будет абсолютное зло.

— Выходит, — еле слышно проговорил Гев, — из гордости, персональных амбиций ты лишишь нас этой силы и станешь свидетелем гибели своей страны? В своем крайнем эгоцентризме ты полагаешь, что можешь решать глобальные политические вопросы лучше, чем избранные представители народа. Ты считаешь себя столпом разума. Ты единственный способен решать мировые проблемы, которые не по плечу всем остальным. Ты, очевидно, веришь в абсолютную диктатуру — твою собственную. В своем ослеплении ты становишься маленьким Гитлером…

— Замолчи! — хрипло выкрикнул Арни, приподнявшись из-за стола.

Воцарилось молчание. Арни медленно сел, чувствуя, что лицо его покраснело и кровь стучит в висках отбойным молотком. Огромным усилием воли он заставил себя говорить спокойно:

— Ладно. Ты абсолютно прав. Если ты хочешь сказать, что я больше не верю в демократию, так и скажи. В данном случае — не верю. Я принял решение и всю ответственность беру на себя. Я лично предпочитаю считать это гуманным актом возможно, для самооправдания.

— Убийство из милосердия — тоже гуманный акт, — бесстрастно заметил Гев.

— Да, конечно. Мне не нужны оправдания. Я поступил так, как считаю нужным, и готов отвечать за это.

— Даже если Израиль погибнет из-за твоей заносчивости?

Арни хотел ответить, но не смог найти слов. Что тут можно сказать? Гев окружил его со всех сторон, отрезал путь к, отступлению, разрушил оборонительные укрепления. Что ему остается? Только сдаться. Его поддерживало только одно — уверенность в том, что по большому счету он все равно прав Он даже не решался подвергнуть испытанию свою убежденность — вдруг и она окажется ошибкой? Тишина становилась все более гнетущей, и его охватила бесконечная грусть. Он опустил голову и съежился в кресле.

— Я поступаю так, как должен поступить, — произнес он наконец севшим от переживаний голосом. — Я не вернусь. Я оставил Израиль по собственной воле, и не в твоей власти заставить меня, Гев, не в твоей власти…

Генерал Гев встал, глядя на склоненную голову ученого. Слова рождались медленно и трудно, но в них звучало эхо трех тысячелетий преследований, скорби, смерти и безмерной печали.

— И ты, еврей, мог сделать это…

Ответить было нечего, и Арни промолчал. Гев был солдатом и видел, что потерпел поражение, хотя и не понимал, почему. Не сказав больше ни слова, он повернулся к Арни спиной — какие слова могли быть красноречивее этого простого движения? Генерал толкнул дверь кончиками пальцев и даже не дал себе труда закрыть или захлопнуть ее — просто пошел вперед, выпрямив спину, печатая шаг. Человек, которого можно обыграть в бою, но нельзя победить в войне — по крайней мере, пока он жив.

Ове вернулся в кабинет и принялся молча слоняться по комнате — сложил в стопку журналы, достал с полки книгу, потом, не раскрывая, поставил ее назад. Но заговорил он уже совсем о другом:

— Какой сегодня день, ты только посмотри! Солнце сияет, воздух прозрачный — видно даже, как развеваются юбки у девушек на велосипедах. Мне осточертела эта мерзкая столовская еда, бутерброды мне уже в горло не лезут. Поехали в «Павиллонен» на Лангелине, пообедаем, посмотрим на корабли… Ну как?

Арни поднял к нему лицо, убитое горем. Он редко испытывал сильные чувства и потому не умел ни справиться с ними, ни защититься от них. В его глазах была такая открытая боль, что Ове не выдержал, отвернулся и вновь принялся перекладывать журналы, которые только что так аккуратно сложил.

— Поехали, если хочешь. Пообедаем в ресторане. — Лицо, искаженное страданием, казалось, вобрало в себя всю его страсть — голос был пустым и безжизненным.

Они молча ехали вниз по Нерре-аллее и через парк. Все было на самом деле так, как рассказывал Ове. Девушки на высоких черных велосипедах разноцветными пятнами мелькали в серой толпе пиджаков; они мчались по велосипедным дорожкам, обгоняя машины, стайками пересекали широкие улицы на перекрестках. Длинные ноги нажимали на педали, юбки взмывали от ветра, и день был прекрасен. Но Арни никак не мог побороть отчаяние.