Читаем Да родится искра полностью

Девушка в отражении улыбнулась, отвесила глубокий поклон и стала кружиться в танце, прихватив подол платья. Ее распирало от смеха. Наконец она не выдержала, остановилась, уперла руки в колени и прыснула.

— Видела бы ты свою рожу. Будто вместо себя козу в отражении нашла.

Сотрясаемая дрожью Жердинка долго не могла вымолвить ни слова. Все происходящее перестало казаться ей нелепой игрой разгоряченного разума.

— Ты ясноглазая…

Десятки лет на севере не видели ясноглазых. Истории о них превратились в байки, какие рассказывают за кружкой хмельного меда у очага, чтобы потешить заскучавших знакомцев. Она, конечно, и сама принадлежала к роду ан Эффорд, что вел непрерывную линию из глубокой древности, но ясноглазый одним своим видом доказывал, что в нем течет божественная кровь первых людей, что лицезрели самого Гюнира. Даже просто смотреть на ясноглазого представлялось чем-то громадным и необъятным.

— Как тебя зовут?

— Меня зовут Ханти.

— Ты правда моя сестра? Родная?

— Да.

Жердинка покачала головой.

— Мама умерла сразу после родов.

— Так и есть, — ответила Ханти, улыбка ее погасла. — Но она родила двух, а не одну.

Сбитая с толку Аммия сглотнула, опустила взгляд. Ведь так на самом деле могло быть!

— Ты умерла?

— Нет. Отец спрятал меня здесь, в Бархатном сне.

— Зачем?

— Он боялся. В тебе только человеческая природа, а во мне осталась частичка изначального пламени, в котором был сотворен мир. Ты же знаешь, какая охота открылась на ясноглазых. Он думал, что так будет безопаснее.

— Ты была здесь пятнадцать лет? Как же ты жила?

Ханти пожала плечами. Фиалковые глаза ее стали печальны.

— Я будто спала все это время и видела сон. Я ведь жила вместе с тобой и смотрела на мир твоими глазами.

— Ты знаешь все обо мне?

— Да, но память у меня своя.

Жердинка отвернулась, насупилась и скрестила руки на груди. Все это не укладывалось в ее голове. Да и взгляд Ханти, пылающий и пронзительный, какой-то нечеловеческий. Она не могла его выдержать, попросту боялась.

— Мне все равно не верится. Я брожу по снам и разговариваю с зеркалом в месте, которого не существует. Я вижу ясноглазого. Ясноглазого! Наверное, я сошла с ума, вот и все. Эти истории про ясноглазых просто сказки.

Ханти молчала.

— Почему же ты не выйдешь в наш мир? В мой мир, — спросила Аммия.

— Я не могу. Меня там нет. Вернее, могу, но если только мы поменяемся местами. Если я буду вместо тебя.

Жердинка резко повернулась к ней, лицо ее исказила гримаса отвращения.

— Что? Ты не шутишь? Поменяться? Никогда этого не будет!

– Я и не прошу об этом, — покорно произнесла Ханти. — Я знаю мне отсюда не выбраться.

Но Аммия уже не слушала. Она бросилась вон из зала, закипая от злобы и негодования, взбешенная одной мыслью о том, что это лживое чудовище из зеркала, кем бы оно ни было, может завладеть ее телом, да еще и прямо посмело заикнулось об этом.

Однако вспышка ее прошла так же быстро, как ливень в летний день. Будучи уверенной, что Ханти не сможет пробраться на ее сторону, Аммия прохаживалась по картинной галерее и старалась привести мысли в порядок. Столько головокружительных новостей свалилось на нее, что разум попросту не мог их вместить. Поначалу сон этот показался ей дурным и отталкивающим, а Ханти — несомненным врагом, замышляющим нечто жуткое, но спустя пару сотен шагов Аммия изменила этой мысли.

Ханти упомянула об отце.

Этого оказалось достаточно, чтобы какая-то частичка в груди Аммии треснула и надломилась. Она поймала себя на том, что ей хочется во все это поверить. Хочется! Потому она цепляется даже за такую тончайшую невесомую нить, которая могла бы вновь воссоединить ее потерянной семьей: с отцом, с сестрой. Вдруг она и впрямь ее сестра.

Аммия вернулась к зеркалу. Ханти сидела в том же месте, понурив голову, и, казалось, ждала ее. Озорное веселье схлынуло с лица девушки и уступило мрачной серьезности. Аммия с легкой ухмылкой подумала, что мгновенная перемена настроения присуща им обеим.

— Прости, я не должна была… — робко начала она.

— Это ничего.

— Почему я увидела тебя только теперь, спустя почти шестнадцать лет?

— Наверное, как-то повлияло то, что вышло на Лысом Холме. Ты же помнишь, как Свет защитил тебя.

Аммия кивнула.

— Что будет, когда я проснусь? Я буду слышать тебя?

— Ничего не поменяется. Я запечатана в Бархатном сне, а ты будешь жить, как и раньше. Но… Палетта. Кажется, она похитила тебя и везет куда-то. Она не остановится ни перед чем.

— Я сбегу! Найду способ!

— Я верю. Этот кошмар должен закончиться.

— Ты сказала, что отец спрятал тебя. Как у него это вышло? — спросила Аммия. — Он тоже умел бродить во сне?

— Лучше, чем кто-либо. Бархатный сон долгое время был его главной страстью, особенно после того, как умерла мама. В нем он нашел отдохновение.

— Постой, отец приходил к тебе?

— Несколько раз. Он боялся чего-то, поэтому бывал редко. И никогда не заговаривал о том, что его тревожит. А я была совсем кроха и ничего не понимала. Помнишь, как отец часто гневался по пустякам, не желал ни с кем говорить? Он терзался тем, что натворил, считал, что лишил меня жизни, оставив здесь навсегда.