Читаем Crux Untamed полностью

Даже этот клуб не смог дать мне обещанного признания. Когда наш бывший президент в Новом Орлеане умер от внезапного сердечного приступа, вице-президент взял на себя управление. Вице-президент, который был единственным братом, проголосовавшим против того, чтобы я сделал полную патч. Не Ковбой, только я. И с той минуты, как ему дали молоток, я стал мишенью. Всегда отправлялся на плохие забеги. Предмет всех шуток, и, наконец, гребаная ложь, что я украл у клуба. Так же, как и вы, делать что-то подобное , обвинил Титус. Ни один белый брат никогда бы не предал своего брата таким образом.

Мы стали кочевниками еще до того, как ситуация дошла до церкви. Засранец согласился в секунду. Все, что угодно, чтобы вытащить енота из его клуба и оправдание того, куда ушли деньги. Держу пари, что этот ублюдок сказал им, что мое решение стать кочевником было пропитано чувством вины.

Ковбой, как всегда, говорил каждому брату, которого мы встречали на дороге, что мы ушли из-за него. Это был типичный Ковбой. Прикрывал мою спину, каждый чертов раз. Он следовал за мной по всем штатам, пока мы не оказались в Остине.

Титус отверг любые попытки присоединиться к новоорлеанскому отделению, у кого была хоть капля цвета на коже. Карамель, коричневый, черный... все, что не было оттенком сияющего белого. Вместо того, чтобы трахаться с расистской пиздой, я просто ушел. Думал, что смогу уйти от этого дерьма, но, как и все остальное, оно все равно настигло меня.

Казалось, я не принадлежу ни к какому гребаному миру.

Я снял с себя одежду. Обнаженный, я уставился на татуировки, покрывавшие кожу, которую я никогда не хотел иметь. Я не принадлежал никому. У меня не было никакой гребаной семьи, кроме Ковбоя.

Я был недостаточно черным.

Недостаточно белый.

Никогда не бывает достаточно.

Я коснулся шрама, который останется со мной навсегда. «N» клеймило меня в шестнадцать. Мне было двадцать шесть, а люди до сих пор ни хрена не изменились. Был какой-то прогресс.

И я устал. Так чертовски измотан борьбой с их дерьмом.

Я снова провел пальцами по руке, царапая ногтями кожу. Вгрызаясь все глубже и глубже в плоть, пока кровь не начала капать из отметин. Я задыхался, желая сбросить то, кем я был, черт возьми. Превратиться во что-то другое. В кого-то, кто не был чумой для всех, кого он впускал.

Мама , перечислил я в уме. Папа... Обин... Сиа .

Имена крутились у меня в голове. Кружились, роились, словно акулы. Кусали мою чертову душу, пока не остался только кровавый труп человека, которым я мог бы быть, если бы все было по-другому. Если бы я был другим. Если бы люди не отвергли меня. Не толкали и не толкали. Откалывали и откалывали от меня, пока не осталось ничего.

Ничего.

Одно слово, которое меня характеризует.

Ноги привели меня в душ. Я опустила голову, позволяя обжигающим брызгам бить по моему телу. Мои ладони прижались к стене. Я включила воду все выше и выше, пока она не достигла максимальной температуры. Мои плоские руки сжались в кулаки, когда вода хлестала по моей коже, словно миллион рук.

Я представила своих родителей в своей голове. Я увидела их в окне чердака. Увидела руку моей мамы на оконном стекле. Я открыла глаза, уставившись на свою руку на стене. Жара усиливалась, пар лишал меня дыхания. Мне было интересно, что они чувствовали в этот момент... интересно, что они видели, глядя на меня, стоящего на траве, наблюдающего, как огонь поднимается все выше и выше, лижет их ноги.

И я задавался вопросом, что произошло до того, как я попал туда. Я никогда не знал, как это произошло. Я никогда не знал, видели ли они своих убийц. Я никогда не знал, появились ли люди в остроконечных капюшонах у их дверей, чтобы вынести им приговор.

Мое тело затряслось, не в силах выносить температуру. Я ахнул и резко нажал на кнопку, чтобы охладиться. Мой лоб ударился о плитку, и я зажмурился.

Наконец, я позволил себе задать вопрос, который всегда таился в моей голове, но который я никогда не позволял себе задавать. Я задавался вопросом, считали ли они, что это того стоит. Задавался вопросом, стою ли я того. Было ли то, что они были со мной, сожалением. Для фанатиков, которые нападали на них ежедневно, это был не просто тот факт, что они влюбились и поклялись быть всем друг для друга. Это был тот факт, что они создали меня.

Я был той мерзостью, которая так сильно оскорбила членов Ку-клукс-клана в Луизиане, что они проигнорировали установку горящих крестов на земле моих родителей, вместо этого подожгли их и их дом, убив их любовь и всякое счастье, на которое я осмеливался надеяться когда-нибудь.