На устройство гнезда и запасов пищи ушли оба выходных. Время в хлопотах незаметно промчалось. Заботы о гнезде и хлебе насущном так поглотили его, что даже отвлекли на время от мрачных дум. Оказалось, что для птицы это весьма важные заботы, которые властно захлестывают и не отпускают до тех пор, пока не будут полностью решены. «Вот и говори после этого, что птицы небесные не жнут, не сеют, — желчно успевал подумать в этой суете Вранцов. — На Бога надейся, а сам не плошай!»

Но, худо–бедно, а к вечеру воскресенья он в общем уже устроился с жильем. Если кооперативную свою квартиру строил пять лет, а все недоделки устранял еще два года, то сейчас обзавелся собственным гнездом куда как быстрее. Правда, не слишком–то и велики были отныне его потребности. Положим, питался он, как Лукулл, но жил–то скорее, как Диоген Синопский. Но зато ни в каких дефицитных материалах и мебельных гарнитурах теперь не нуждался, а сухие ветки, солома и клочки шерсти для гнезда в изобилии валялись повсюду.

Когда вопрос с питанием и жильем был решен и хлопотливая птичья суета, на время овладевшая всеми помыслами, оставила его, верх опять взяло человеческое, и горестное уныние овладело им. Пусть голод и непогода ему теперь не грозят, но положение его было поистине ужасным. Что ждет его впереди? Что будет теперь с семьей? Что скажут о нем на службе?.. Каким образом дать знать своим, что он жив, по крайней мере? Да и вопрос еще, нужно ли это делать. Не лучше ли сразу, уже сейчас исключить себя из списка живых, из числа людей, чтобы не надеяться, не мучиться понапрасну?..

Вечером со своей ветки напротив окна Вранцов видел, как домой к ним приходил участковый. Он сидел в большой комнате за столом, без фуражки, но не снимая шинели, и о чем–то расспрашивал Вику, что–то записывал в блокнот. Вика понуро сутулилась, то и дело подносила к глазам зажатый в руке платочек; а Борька не бегал во дворе, не футболил с ребятами, как обычно, а сидел в своей комнате, серьезный, притихший. Заглядывая с тоской в свои окна, Вранцов будто кино про них смотрел. Кино немое и даже без титров — но и так все было понятно, понятней некуда — и это ужасней вдвойне. Уходя, участковый с соболезнующим видом попрощался с Викой в прихожей. Фуражку так и не надел, держал в руке, словно в доме покойника.

Весь вечер жена часто подходила к телефону и, разговаривая, опять промокала глаза платочком. Значит, многие уже знают об его исчезновении, обеспокоены и подозревают самое худшее. Он видел, что Вика напугана и расстроена, но чем он мог ее успокоить, какую весть подать о себе?.. И, мучаясь на своей ветке, с горечью понимал уже, что не суждено им узнать о нем ничего, что вся милиция страны со всеми своими розыскными ищейками никогда не найдет его, ни за что этого дела об исчезновении гр. Вранцова не раскроет. В то время как он сидит в двадцати шагах от окна — совсем близко, и все же дальше от них, чем если бы улетел на Луну или пропал в бушующем океане. Отныне он исключен из сообщества людей, вычеркнут самым жестоким, самым издевательским образом…

III

Ранним утром в понедельник еще в сумерках рассвета окна в домах почти враз осветились от первых этажей до последних — повсюду народ вставал на работу. Захлопали двери подъездов, пропуская первых, самых спешащих, тех, кому далеко добираться. С каждой минутой учащалось это хлопанье, все громче был хруст шагов по молодому снежку, то здесь, то там утренний кашель и хриплые непроснувшиеся голоса прогоняли тишину. Женщины озабоченно вели в садик закутанных хнычущих малышей, мужчины, сбавив шаг и уткнувшись на мгновение в сложенные ладони, прикуривали первую утреннюю сигарету. Машиновладельцы заводили моторы, прогревая их на малых оборотах, и, включив скорость, с коротким ревом выруливали на уличную магистраль.

Около восьми, когда заметно развиднелось и двери всех подъездов уже хлопали непрерывно, Вранцов вдруг занервничал, засуетился, сам не понимая отчего; а потом сорвался и полетел, тяжело, неловко взмахивая крыльями, но понемногу набирая и набирая высоту. Он и сам не знал, куда и зачем летит. Он еще не освоился как следует в новой роли, в новой шкуре своей и ощущал какую–то странную раздвоенность — чувствовал себя и птицей и человеком одновременно. «Куда летит эта птица?.. Куда это я?..» — думал он о себе, безостановочно махая крыльями и озирая сверху окрестности.