Читаем Corvus corone полностью

Я ведь книгу пишу, а со службой времени не хватало. Надо бы тебе рукопись показать. Ты ведь тоже у Лужанского занимался этими проблемами — дельный может получиться разговор. Знаешь, хочется высказаться всерьез и так, чтобы до широкого круга дошло. А то мусолим, обсуждаем проблемы в своем узком кругу, в курилках, а люди понятия о них не имеют. Мы ведь в конце концов не археологи, не астрономы — все наши штудии впрямую касаются широких масс. Люди сталкиваются с этими проблемами на каждом шагу, но совершенно не осознают их, понятия не имеют. Может, совсем и не научная книга выйдет, слишком популярная — да мне плевать! Главное, достучаться, всколыхнуть общественность. А то ведь спячка какая–то в наших палестинах.

Вранцов слушал с улыбкой, понимающе покачивая головой. Тут уж дело касалось его служебной сферы, в этих вопросах он собаку съел, а Везенин рассуждал, словно мальчик. Понятия не имел об издательской «кухне», о том, как дела делаются. И тут уж он, Вранцов, мог раскрыть ему глаза на многое.

— Книга — это хорошо, — подтвердил он. — Статейками ничего не добьешься. Но ты слишком просто, даже наивно смотришь на дело, старик. Поскольку ты выпал из обоймы, нигде не фигурируешь, шансы издать книгу у тебя мизерные. Нужна мощная волосатая лапа, чтобы ее протолкнуть. У тебя есть выход на кого–нибудь из «китов»?..

— Не знаю. Нет, пожалуй… Ко мне хорошо относился Лужанский, но ведь он умер давно.

— Да-а, — с сомнением протянул Вранцов. — Ты меня извини, но это почти безнадежная авантюра. Так ведь дела не делаются. Пишешь книгу для широкой общественности, а не имеешь поддержки даже в узком кругу. Ты же сам должен понимать, в одиночку сейчас нигде не пробьешься… Ну ладно, попробуем что–нибудь сделать, — ободрил он, видя, что Везенин помрачнел. — Я тебя потом кое с кем познакомлю, соберу нужную информацию… Ищи ход к кому–нибудь из «китов», чтобы рекомендовал.

Тут бы Коле сказать спасибо, проявить хоть какую–нибудь признательность бывшему однокашнику, который так великодушно собирается помочь, но тот шагал задумчиво, сосредоточенно думая о чем–то своем. Вранцов отнес это за счет озабоченности и легкой подавленности тем, что развеял его наивные мечты. Даже жалко стало Колю — все же поотстал он от жизни там, в провинции. Похоже, что и в самом деле в сложный переплет попал. Но странно ведет себя. Ему бы сейчас бегать, «икру метать» надо, а он в сторожа ушел, сидит книгу пишет — и трава ему не расти. Странная пассивность, глупо ведет себя. Или уж смирился, махнул на карьеру рукой?..

— Ты где все–таки там служил? — спросил он Колю. — С какой конкретно «конторой» был связан?

— Да в разных местах, — неохотно сказал тот. — Но выяснилось, что мне вреден спертый воздух учреждений.

— С легкими что–нибудь? — не понял сразу Вранцов.

— Да нет, с душой, с головой, — усмехнулся Везенин. — За все и за всех голова болела, а это, говорят, нехороший симптом. Ладно хоть в психушку не угодил. Но остракизму подвергли, лишили, как в Афинах, воды и огня. Вот и пришлось вернуться на круги своя.

«Откровенность на грани глупости, — отметил про себя Вранцов. —

Надо будет подсказать, чтоб придумал другую версию. Да, заметно, что жил далеко от Москвы». А вслух сказал:

— Но ты не забывай, что выпал из обоймы за это время. И там не закрепился, и здесь оторвался. А в наше время опасно выпадать! Все разобрались по местам, все спелись…

— Да ну, — отмахнулся Везении. — Была бы шея — хомут найдется. На службу устроиться не проблема. Но противно лицам служить, а не делу. Неохота «оносороживаться». Вообще, не понимаю, — пожал плечами он, — что такое служба в науке. Служба почетна лишь в армии, а в науке нужно искать, исследовать, открывать.

— У тебя архаичные представления о науке, — усмехнулся Вранцов. — Наука давно уже не та.

— Зато истина все та же.

— Что есть истина? — сказал Вранцов. — Все истины нам сегодня даны заранее. Остается только в приличную обертку их упаковать и нужную этикеточку наклеить.

— Ты думаешь, что так будет всегда?

— А ты полагаешь, нет?

— Не знаю. Но если уж нам дана эта способность — докапываться до сути вещей, то надо употребить ее в дело. Что бы там ни было, а думать и оставаться ответственными мы обречены до конца своих дней. Назад в блаженное неведенье не уйдешь. Амебой снова не станешь…

Прежде чем расстаться у метро, постояли на «паперти» Библиотеки, имени Ленина, помолчали, глядя на рубиновые звезды Кремля, на розовато освещенный угол Манежа, на каменное кружево Кутафьей башни, на призрачно парящий среди звезд лимонно–золотой купол Ивана Великого.

— Не верится, что столько лет пролетело, — сказал Вранцов. — Давно ли студентами здесь стояли. Будто вчера.

— Да, — задумчиво откликнулся Везенин. — Что было для нас будущим, стало настоящим. Не так мы его себе представляли: повсюду тупость, ложь и застой. Мне все время приходят на ум «Слепые» Брейгеля. Тебе не кажется, что мы уже на краю?

— Ну, старик, это не короткий разговор. Вот–вот метро закроется — лучше его не начинать.