Читаем Чувство. Тетради полностью

За скуластость и раскосые глаза еще в училище Вацу прозвали «япончиком», что было особо обидно в годы русско-японской войны, дразнили также «длинношеим». Глубоко уязвленный, он старался не выказывать обиду. Заводила по характеру, в училище, как и в дальнейшей жизни, Ваца не имел друзей. Точнее, просто не мог их иметь. Его ненавидели за талант и одаренность. Ему дико завидовали однокашники и сверстники, жестоко подставляли его. Балетные дети ревнивы к талантливым соперникам. Оторванные от жизни и воспитанные в «тепличных условиях», они профессиональны и очень инфантильны одновременно. Они в самом нежном возрасте вынуждены решать проблемы, с которыми порой не справляются взрослые. Выросшие под строгим надзором воспитателей и классных дам закрытого учебного заведения, по окончании училища многие из них теряются при столкновении с действительностью, суровым театральным бытом, закулисными интригами, когда надо уметь постоять за себя или же иметь высоких покровителей. У Нижинского были только Божий дар и отличная выучка.

Он обожал участвовать в оперных и балетных спектаклях Мариинского театра, знал наизусть многие произведения. Отличаясь врожденной музыкальностью, еще плохо разбираясь в нотах, мог по слуху повторить полюбившуюся мелодию. Ему очень нравилась музыка Рихарда Вагнера и пение Федора Шаляпина. В школьные годы одной из первых его «больших» партий на сцене Мариинки стал Фавн в балете «Ацис и Галатея», поставленном М. Фокиным для выпускного спектакля училища. Символично, как многое в судьбе Нижинского. Ведь именно его Фавн — получеловек-полуживотное из «Послеполуденного отдыха фавна» — впоследствии станет провозвестником нового балета XX века, ключом к тайнам подсознания артиста. Тогда сам Нижинский скажет: «Фавн — это я». Да, в нем были и бестиальность, и сакральность.

По окончании училища в 1907 году Вацлав был принят в труппу Мариинского театра на очень скромную зарплату, хотя танцевал сольные партии и классические па-де-де. Чтобы материально поддержать семью, он был вынужден подрабатывать на стороне частными уроками, принимать помощь великосветских покровителей. Дирекция не спешила продвигать его по службе, но с первых дней своего пребывания в театре он стал партнером ведущих балерин, таких, как Матильда Кшесинская и Анна Павлова.

Критика сразу обратила внимание на этого невысокого, но пропорционально сложенного юношу (его рост был всего 167 см!), с сильно развитой, словно лепной по фактуре мускулатурой ног и рук, маленькой и аккуратной стопой, чуть вялыми, но выразительными кистями рук, словно пораженными «болезнью воли». В жизни его никак нельзя было назвать красавцем. Зато на сцене Нижинский казался обаятельным, даже обольстительно красивым, что притягивало к нему и мужчин, и женщин. Прирожденный классический танцовщик, своей исполнительской манерой Вацлав резко выделялся среди премьеров старшего поколения. Работая над большими классическими партиями прошлого столетия, он невольно переделывал их на свой лад. Шедевром его раннего «додягилевского» репертуара считается Голубая Птица (па-де-де Голубой Птицы и принцессы Флорины) из «Спящей красавицы». При нешне безупречном академизме его танцевальной формы было в персонаже Нижинского нечто новое. Загадочное и неуловимое, присущее картинам художников «Мира Искусства». Танцовщик изменил костюм, упразднив бутафорские крылья. Раскрепостил руки, которые приобрели невиданную доселе окрыленность. Таких рук в мужском танце еще не знал петербургский балет. Скорее человек огромной художественной интуиции, чем рационального знания, Нижинский творил, как говорится, п, о наитию свыше. Считывал информацию и воплощал ее в своих образах. Даже не понимая, что творит, он в своем танце невольно увековечил идеалы неоромантизма и акмеизма.

Одним из первых его сны, тайны подсознания смутно почувствовал и попытался раскрыть хореограф Михаил Фокин. Он понимал, что в Вацлаве одновременно присутствуют четыре стихии и четыре темперамента, мужское и женское начало. То, что природа наделила его и возвышенной душой, и утонченным эротизмом, как нельзя лучше соответствовало требованиям эпохи. Сочиняя партии для Нижинского с учетом его самобытной индивидуальности и духовного склада, Фокин невольно вносил в них биографические черты. Он создал целую галерею разнообразных сценических портретов Нижинского, среди которых оказалось немало шедевров. Но в исполнении других артистов, включая самого Фокина, который, кстати, был превосходным танцбвщиком, они теряли магнетизм и силу воздействия. Партии Нижинского всегда были и оставались только его партиями.

Для Анны Павловой и Вацлава Нижинского Фокин поставил дуэт на музыку Седьмого вальса Ф. Шопена в духе ожившей картинки времен расцвета романтизма. Он попал в десятку — номер имел такой успех, что впоследствии хореограф поставил целый балет в том же стиле — «Шопениану», или «Сильфиды», как его называют на Западе.