Читаем Чочара полностью

Мои родители в письмах звали нас к себе, в деревню, но я отказалась поехать к ним. Мы с Розеттой частенько ездили по деревням, привозили оттуда в Рим полные чемоданы всяких продуктов: в деревне всего было завались, но правительство платило слишком мало, и крестьяне не хотели продавать по твердым ценам, а ждали нас, спекулянтов, и продавали нам по рыночным ценам. Мы набивали продуктами чемоданы, а что не влезало, прятали у себя под одеждой; как-то я вернулась в Рим, обмотав вокруг живота под юбкой несколько кило сосисок, так что была похожа на беременную. Розетта прятала яйца у себя на груди; когда она их вынимала оттуда, они были теплые-теплые, прямо как из-под курицы. Но поездки эти были опасные, и времени много уходило. Однажды недалеко от Фрозиноне наш поезд обстреляли из пулемета с воздуха, и он остановился прямо в поле. Я велела Розетте сойти с поезда и спрятаться во рву, а сама осталась в вагоне, потому что в чемоданах у меня было много всякого добра, а физиономии моих попутчиков не внушали мне доверия: много ли надо, чтобы украсть чемодан! Я легла на пол между лавками, укрылась с головой подушками, а Розетта вместе с другими пассажирами сошла с поезда и спряталась во рву. Обстреляв наш поезд, самолет сделал круг в небе, опять вернулся назад и пролетел над нами совсем низко. Я услышала страшный шум мотора и стук пулемета, как будто на поезд сыпался частый град. После этого самолет улетел, опять стало тихо, все вернулись в вагоны, и поезд пошел дальше. Мне даже показывали пули длиной с палец, некоторые говорили, что эти пули американские, другие — что немецкие. Но я сказала Розетте:

— Тебе для приданого нужны вещи и деньги. Ведь солдаты тоже рано или поздно возвращаются с войны. А на войне в них стреляют все время и стараются обязательно убить их… Ну что ж, вернемся и мы из наших поездок.

Розетта или ничего не говорила, или отвечала, что поедет всюду, куда я поеду. У нее был мягкий характер, совсем не такой, как у меня, клянусь богом: моя Розетта была настоящим ангелом, спустившимся с неба на землю.

Я постоянно твердила Розетте:

— Молись богу, чтобы война продлилась еще годика два… Тогда у тебя будет не только хорошее приданое, ты будешь богатой невестой.

Но она ничего не отвечала, только вздохнет, бывало; в конце концов мне все-таки удалось узнать, что у нее есть возлюбленный, что он на войне, и Розетта боится, как бы его не убили. Он был в Югославии, и она с ним переписывалась. Я навела справки и узнала, что он хороший парень, родом из Понтекорво, там у его родителей было немного земли; сам он учился на бухгалтера, но потом его призвали в армию, он думает закончить учебу после войны. Тогда я сказала Розетте:

— Самое главное, чтобы он вернулся с войны… Об остальном я сама позабочусь.

Розетта радостно бросилась мне на шею. В то время я могла сказать, что сама обо всем позабочусь: у меня была квартира, лавка, были деньги, что же касается войны, то всем известно, что все войны в один прекрасный день кончаются и все становится на свое место. Розетта показала мне последнее письмо своего жениха, из которого мне особенно запомнилось одно место: «Жить нам здесь очень тяжело. Эти славяне не хотят подчиняться, и нам все время приходится быть начеку». О Югославии я не знала ровным счетом ничего, но все-таки сказала Розетте:

— Зачем нам понадобилось идти в эту страну? Чего нам не сидится дома? Они не хотят нам подчиняться, и они, скажу тебе, правы.

Как-то в сорок третьем году я очень удачно спекульнула: мне удалось привезти из Сермонеты в Рим с десяток окороков. Я договорилась с шофером одного грузовика, на котором тот вез в Рим цемент, он положил окорока под мешки с цементом, и они прибыли в Рим в целости и сохранности, а я на этом деле очень хорошо заработала, потому что окорока в Риме брали нарасхват. Может, из-за этих самых окороков я и не поняла, что происходило тогда в Италии. Когда я вернулась из Сермонеты, мне сказали, что Муссолини удрал и что война теперь уже обязательно скоро кончится. Я ответила:

— Что касается меня, то мне все равно, будет Муссолини или Бадольо [4], лишь бы торговля шла хорошо.

Надо сказать, что Муссолини я никогда не любила: мне не нравились его глаза, нахальный рот, которым он говорил слишком много, и я всегда думала, что он начал терпеть неудачи с того самого дня, как взял себе в любовницы Петаччи. Известное дело, старые мужчины совсем теряют голову от любви, а Муссолини был уже дедушкой, когда познакомился с этой девчонкой. Единственной для меня выгодой от этой ночи двадцать пятого июля был разгром магазинов интендантства на улице Гарибальди: я побежала туда вместе с другими и принесла домой круг сыра, положив его себе на голову. В этих магазинах было много всякого добра, и его все растащили. Один мой сосед привез себе домой на тачке глиняную печку, стоявшую в конторе начальника.