Тело — враг, сердце — изменник. Ничего, он ему сейчас задаст. Будет слушаться как миленькое. Согнувшись в три погибели, левую половину груди Угэдэй стиснул в кулаке. Снова удар, еще мощнее прежнего. Хан со стоном откинул голову, вперяясь в меркнущее небо. Ничего, он ведь выдюживал прежде. Перетерпит и сейчас.

То, как он боком упал со скамьи, почему-то не почувствовалось, лишь пристали к щеке камешки дорожки. От громового удара в ушах лопнуло небо — и всё. Только жуткая в своей нескончаемости тишина. Кажется, где-то послышался закутанный в темноту далекий голос отца. Очень хотелось расплакаться, но слез не осталось, а были лишь мрак и холод.

Глава 26

Из сна Сорхахтани вытянул скрип двери. Возле кровати стоял Хубилай. Вид у него был угрюмый, глаза припухли и покраснели. Она вдруг испугалась тех слов, которые сын мог произнести. Прошли уже годы, а память о смерти Тулуя была по-прежнему садняще свежа. Откидывая одеяла, Сорхахтани резко села.

— Что? — только и спросила она.

— Так уж, видно, мама, судьба нас заклеймила: приносить дурные вести.

Хубилай отвернулся, давая ей поменять ночную рубашку на дневную одежду.

— Говори, — велела она, торопливо застегивая пуговицы.

— Хан умер, — глядя за окно на спящий в ночи город, проговорил Хубилай. — Угэдэй. Кебтеулы нашли его в саду. Я случайно услышал.

— Кто-нибудь еще знает? — вмиг проснувшись, осведомилась Сорхахтани.

Хубилай пожал плечами:

— Послали кого-то сообщить Дорегене. Во дворце тихо, во всяком случае пока. Стража спохватилась: что-то он долго не идет. Вот и нашли, возле скамейки. Снаружи вроде как целый.

— И то хорошо, хвала Господу. Сердце у него было слабое, Хубилай. Те немногие из нас, которые знали, давно уже боялись, что этот день наступит. Ну и вот… Ты сам тело видел?

Отрок болезненно поморщился, и от вопроса, и от воспоминания о тягостном зрелище.

— Видел. И сразу пошел к тебе, сказать.

— Правильно сделал. А теперь слушай меня. Нам надо не мешкая кое-что сделать, пока новость не начала расползаться. Иначе ты еще до лета увидишь, как твой дядя Чагатай будет въезжать в Каракорум с претензией на ханство.

Сын недоуменно смотрел, не понимая внезапной холодности матери.

— Как же мы его теперь остановим? — спросил он. — Как его вообще кто-то остановит?

Сорхахтани уже спешила к двери.

— Он не наследник, Хубилай. Перед ним по первородству стоит Гуюк. Нам нужно срочно направить в армию Субэдэя гонца. Гуюк теперь в опасности — вплоть до того момента, пока хана не провозгласит всенародное собрание, как в свое время — его отца.

Хубилай недоуменно уставился на мать:

— Ты вообще понимаешь, как далеко он сейчас?

Держа руку на дверной ручке, она приостановилась.

— Хоть на другом конце света, сын мой. Ему необходимо сообщить. Ямской почтой. Или для сообщения между нами и Субэдэем не хватает лошадей?

— Мама, ты не понимаешь. Это же… двенадцать тысяч гадзаров. А то и все пятнадцать. На это месяцы уйдут, в один конец.

— И что? Сейчас же напиши о случившемся. Или ты писать разучился? А затем надо срочно послать гонца с ханской пайцзой и печатью, лично Гуюку. У нас же гонцы такие письма передают из рук в руки?

— Ну да, — заражаясь волнением матери, рассудил Хубилай. — Да конечно!

— Ну так беги, чего ты стоишь! Давай срочно к Яо Шу и составляй у него письмо. И пусть новость немедленно отправится к тому, для кого она предназначена. Держи. — Сорхахтани сняла с пальца перстень и торопливо сунула сыну в ладонь. — Вот тебе печать твоего отца. Сделаешь оттиск на воске и отправишь с первым же гонцом. С первым же, слышишь? И внуши ему, что важнее сообщения он еще никогда не доставлял. Если вообще когда-то стоило создавать цепь ямов, так это именно для такого случая. Все, лети!

Хубилай кинулся по коридорам бегом. Сорхахтани, прикусив губу, проводила его взглядом, после чего заторопилась в другую сторону, к покоям Дорегене. Где-то там уже слышались возбужденные голоса. В городе весть надолго не застрянет. Уже с утра новость разлетится из Каракорума во всех направлениях. При мысли об Угэдэе сердце пронзила печаль, но Сорхахтани, сжав кулаки, силой ее уняла. Горевать некогда. С этого дня мир становится иным, а все остальное кануло безвозвратно.