Читаем Чикагский вариант (сборник) полностью

Не лучше их, не лучше их. Влосва отзывались эхом у меня в голове. Кого их? Я не мог этого понять. А потом сон. Он начал наползать на меня, он прикрывал мне глаза своими резиновыми пальцами, опускал веки, не давал открыть глаза…

— Я устал.

— Я знаю. Я это вижу.

— А я нет. Я не вижу ничего.

Ничего.

Не вижу.

Я попробовал открыть глаза.

— Кофе. Хочу кофе.

— Нет, — сказал он.

— Тогда дай мне зародыш, — сказал я, удивляясь сам на себя. Зачем я это сказал. В это не было смысла. Не было? Или было? Все так запутано. Мой правый глаз болел. Головная боль сосредоточилась как раз за правым глазом. Как будто в голове у меня сидел крохотный человечек, который бил молоточком по глазу изнутри.

— Человечек, — сказал я.

— Что?

— Ну, это все человечек, — объяснил я. Ведь это же очевидно. А он настолько туп, что не может этого понять. Ведь это совершенно очевидное, разумное утверждение разумного человека. А Нортон, наверное, решил пошутить надо мной и теперь делает вид, что не понимает.

— Джон, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты сейчас сосчитал в обратном порядке от ста. Вычитая по семь. Можешь?

Я немного помолчал. Это было совсем не просто. Мысленно я представил себе чистый лист бумаги, ослепительно белый лист бумаги, на котором лежал карандаш. Сто минус семь. И еще нужно подвести черту, чтобы можно было производить вычитание.

— Девяносто три.

— Хорошо. Продолжай.

Это было уже труднее. Мне был нужен чистый лист бумаги. Для этого мне пришлось так же мысленно вырвать из блокнота старый лист, чтобы можно было начать писать на новой страничке. А оторвав листик и выбросив его, я начисто забыл о том, что было на нем написано. Вот незадача-то. Конфуз.

— Продолжай, Джон. Девяносто три.

— Девяносто три вычесть семь, — я задумался. — Восемьдесят пять. Нет. Восемьдесят шесть.

— Дальше.

— Семьдесят девять.

— Да.

— Семьдесят три. Нет. Семьдесят четыре. Нет-нет. Подожди-ка.

Я продолжал выдирать странички из своего воображаемого блокнота. Так трудно. И очень неудобно. Сколько же сил приходится тратить на то, чтобы сосредоточиться.

— Восемьдесят семь.

— Нет.

— Тогда восемьдесят пять.

— Джон, а какой сегодня день?

— День?

Что за глупый вопрос. Сегодня Нортон только и занимается тем, что достает меня своими дурацкими вопросами. А какой же может быть сегодня день?

— Сегодня, — сказал я.

— А число какое?

— Число?

— Да, число. Дата.

— Май, — сказал я. Ну да. Дата в мае. Логично.

— Джон, а где ты сейчас находишься?

— Я в больнице, — сказал я, глядя на свой белый халат. Я слегка приоткрыл глаза, потому что больше открыть их не мог, так как веки были слишком тяжелыми, я был очень слаб, а яркий свет резал глаза. Мне очень хотелось, чтобы он наконец замолчал и дал мне хоть немного поспать. Я очень, очень устал.

— А в какой больнице?

— В больничной больнице.

— В какой?

— В…, — я хотел что-то сказать, но тут же забыл о том, что именно я собирался ответить, а вспомнить так и не смог. Нестерпимо болела голова, боль стучалась изнутри в правый глаз, в лоб с правой стороны, и это было ужасно.

— Джон, подними левую руку.

— Что?

— Джон, подними левую руку.

Я слышал его, разбирал слова, но все происходящее представлялось мне редкостной бессмыслицей. Никто не стал бы обращать внимания на такие слова. Никто.

— Что?

А потом я ощутил легкую вибрацию с правой стороны своей головы. Очень странно. Я открыл глаза и увидел девушку. Она была хорошенькой, но только почему-то делала со мной какие-то странные вещи. На пол с моей головы спадали пушистые, коричневого цвета хлопья. Нортон смотрел на это, и что-то говорил, но я не разбирал слов. Я уже почти заснул, и это было очень странно. На смену пушистым хлопьям пришла мыльная пена.

И бритва. Я посмотрел на лезвие, на пену и меня неожиданно стошнило. Ни с того, ни с сего, просто стошнило и все. И еще Нортон говорил:

— Поскорее, начинаем.

И потом они принесли сверло. Я едва смог разглядеть его, мои глаза закрывались, и меня снова стошнило.

Последнее, что я сказал было:

— Никаких дырок у меня в голове.

Я сказал это очень четко, медленно и разборчиво.

Мне так кажется.

У меня было такое ощущение, как будто кто-то было попытался отрезать мне голову, но затем, поняв, что у него ничего не получится, оставил это занятие. Очнувшись, я нажал на звонок, и когда в палату вошла медсестра, потребовал морфина. Она сказала, что это невозможно, разговаривая со мной в той вежливой, улыбчивой манере, как обычно принято говорить с тяжелобольными пациентами, и тогда я предложил ей, отправиться к черту. Она была не в восторге от моего предложения, но и я был совсем не в восторге от нее. Я дотронулся до повязки на голове и отпустил по этому поводу несколько замечаний. Они понравились ей еще меньше, и поэтому она ушла. Вскоре в палату вошел Нортон Хаммонд.

— Ты, цирюльник чертов, — сказал я, дотрагиваясь до головы.

— А мне показалось, что получилось очень даже неплохо.

— Сколько дырок?

— Три. Правая париетальная область. Отвели порядочно крови. Помнишь что-нибудь?