Читаем Четыре сезона полностью

С площадки самой высокой башни замка Кастельвеккьо открывается прекрасный вид на панораму Вероны. На этой высоте любовь Ромео и Джульетты получает еще и географическое измерение: прекрасно видно, что от виа Каппелло до печальной девичьей могилы — едва ли минута голубиного полета. Вскоре убеждаюсь: управление туризма Вероны трагедию Джульетты оценило чуть дороже, чем ее короткое счастье, — чтобы взглянуть на могилу юной Капулетти, нужно набрать монет на семь евро. Может, перепад стоимости и не случаен: у дома Джульетты туристический дым с утра до вечера стоит коромыслом, а смиренный склеп неподалеку от набережной и здания областного министерства финансов почти всегда молчалив и пустынен. Так, значит, вот здесь добрейший брат Лоренцо «предчувствовал ужасную беду»? Значит, на этом самом месте, под этими вот мрачными сводами фамильной усыпальницы, и разыгрался последний акт шекспировской трагедии: «Увы, твой балдахин — земля и камни… Вот так я умираю с поцелуем…» Значит, как раз тут раскаявшийся и поверивший в любовь Монтекки-отец поклялся своему вчерашнему заклятому врагу отцу-Капулетти: «Из золота ей статую воздвигну. Пусть людям всем, пока стоит Верона, та статуя напоминает вновь Джульетты бедной верность и любовь…»

Памятник Джульетте воздвигла сама чувствительная Верона. Не золотая, но бронзовая девушка печально стоит во дворе своего дома, а у постамента то и дело фотографируются смешливые влюбленные парочки. Стены патио — почти до самого балкона — сплошь изрисованы цветными мелками. В каждом таком меловом сердечке, копии сердца Ромео, — инициал с точечкой, шекспировской силы клятва в верности. Я, одинокий временный веронец, не стал нарушать традицию и тоже нарисовал сердечко с буквой внутри. Но никому, даже единственной, не признаюсь, с какой именно буквой. В конце концов, Шекспир прав: настоящая любовь — это сладостная мука незнания.

В восьмидесятистраничной книжке о замке Кронборг персонажу, ради которого все в этот Кронборг и едут, уделено четыре коротких абзаца. Пассаж открывается утверждением о том, что Гамлет — чисто литературная фигура, а то, не дай бог, посетители лишнего вообразят. Это вам не Верона, серьезным и спокойным датчанам чужого не надо, но и своего они не отдадут. Свое — это не вымышленный иностранцем принц, а древний рыцарь Хольгер Датчанин, местный Илья Муромец, сидящий сиднем ровно до той поры, пока отечество не окажется в опасности. Мишень школьных экскурсий, каменный Хольгер работы скульптора с игривой фамилией Педерсен-Дан, вечно ждет своего часа в подземельях замка, скрестив руки на груди и опершись мощным локтем на круглый щит. Настоящий Хольгер, вычислили историки, был принцем задолго до Гамлета, в ту пору, когда датчане еще назывались викингами; несчастного юношу отправили заложником к императору Карлу Великому. Хольгер возмужал и храбро сражался против сарацин в Испании, да и теперь готов немедленно вступить в бой за родину.

Ни один из сотни датских королей не был отравлен коварным родственником соком белены и не бродил по этому замку бестелесной тенью. В череде монархических имен и портретов на стенах залов Кронборга нет ни Клавдия, ни Фортинбраса, ни отца принца Гамлета, тоже Гамлета. Кстати, название «Эльсинор» — не то замок, не то, может быть, город — в трагедии Шекспира, если не считать указания места действия под списком действующих лиц, упомянуто лишь трижды. Английский Эльсинор — и тогда и теперь датский город Хельсингер. В энциклопедии упомянуто что-то про пищевую и легкую промышленность, но невооруженным глазом индустрию в Дании не разглядишь, даром что любых товаров и услуг здесь навалом. А в воскресный полдень на чистеньких улицах Хельсингера вообще никого не встретишь — ни людей, ни призраков.

Путь к Гамлету начинается у горвокзала, рядом с которым, у причала маленького порта, томятся два краснобоких буксира-близнеца, один — «Нептун», другой — «Меркурий». В двух шагах — краснокирпичный монастырь кармелиток с островерхой kirke.

Ни сувенирных лавок, ни театральных афиш о постановках бессмертной трагедии; от Шекспира — ни звука, ни духа. Кафе на полдороге к замку называется не «Эльсинор» и не «Бедный Йорик», а попроще, пусть тоже с трагическим намеком, — «Титаник». Улыбчивая датская смуглянка Мелисса, разливая пиво, разъясняет старательно кивающим посетителям-японцам, что местная газета опубликовала репортаж о ее заведении с фотографией хозяйки. Вон она, газета, прикноплена с внешней стороны барной стойки. Нет, видно, не обуревает жителей этого города законная гордость оного, что их местные обстоятельства взволновали вдохновение гения.