Читаем Четвёртая четверть полностью

— Антон улыбается, как раньше. Смотрит телевизор, проявляя весь спектр эмоций — от радости до гнева. Но молчит…

Озирский двумя кулаками так ударил по столу, что я испугался. Мать обомлела тоже. Андрей ведь каратист. Удар у него, как у льва — быка убьёт спокойно. Он доски ломает, кирпичи дробит. А мебель у нас хлипкая, хоть и итальянская.

— Молчит! Только слушает. Я каждый день клянусь, что не приду больше. Но прихожу и бессознательно жду, что генерал скажет мне: «Привет!» Татьяна, не тебе объяснять, как это тяжко. Теперь все знают, что я в трагедии Ронина невиновен. Остаётся только ему самому объяснить, почему так вышло — когда в себя придёт. Только бы без параличей обошлось, без прочих негативных последствий! А если он вечно будет лежать, не простив меня, я сам себя изведу. Я ведь не проверил днище «мерса», не уберёг… Но мы должны переговорить, разобраться во всём. Я хочу услышать его голос, живой голос, понимаешь? Он ведь был такой красивый — баритональный бас…

Мать стала гладить Андрея по голове, утешая. Я всё понимаю, но сердце противно кольнуло. Они ведь оба пьяные, теперь свободные. Мало ли что может случиться? Ведь нравятся друг другу, а в таком состоянии всякое бывает. Препятствовать не могу — не моё дело. Придётся деликатно покашлять. Я хотел потихонечку, а сам чихнул так, что мать в ужасе отдёрнула руки. В глазах её стояли слёзы.

— Я ещё заметил, что Ронин очень помолодел — лет на пятнадцать, — продолжал шеф. — Этот феномен ещё не объяснён. Ведь с горя обычно старятся…

Озирский весь вспотел. Мать — тоже, как всегда после водки. Всем нам стало жарко на кухне. Форточку бы открыть, но никак не встать. Ноги у меня стали ватными.

— Антон может вернуться. А вот Фрэнс не вернётся уже никогда. Я не говорил ещё, как именно она погибла?

Озирский в упор смотрел на меня огромными зелёными глазами. Он смахнул пальцами слёзы. Мать уже рыдала в голос, закрыв лицо руками. Меня же горло отвлекало от всего. Хотелось пойти в спальню и прилечь. Но я не мог, не хотел оставлять их одних.

— Нет, Андрюшенька. Мы вот ждём с Русиком.

— Есть у нас в Питере Каменноостровский проспект. Раньше он назывался Кировским. Там начали по весне балконы падать — на головы людям. Никогда такого прежде не было.

Озирский вдруг улыбнулся — слезливо, как пьяный. Он будто бы до сих пор ничего не понимал. Мать пыталась оттереть размазавшуюся помаду. Волосы её мокрыми сосульками повисли над тарелкой. Я вилкой ткнул себя в ладонь посильнее, потому что ничего не соображал.

Андрей полез за сигаретами. Я хотел попросить, но при матери не решился.

— Не сосулька? Неужели балкон, Андрюша?

Мать выдохнула дым, похлопала своими тяжёлыми веками. Какая же она красивая, даже сейчас! И почему мне никак такую девчонку не найти?…

Я увидел, что Андрей весь дрожит. Меня тоже познабливало. Может, мы оба чем-то заболели?

— Мэр* довёл город до полной разрухи. Питер снегом занесён, почти как в блокаду. Лёд в полметра толщиной. Ни разу его не скалывали — даже в центре. И песком не посыпают. Сугробы намело в человеческий рост. Про сосульки уже не говорю. Само собой, что люди от них гибнут. У нас ведь климат влажный, всё время ветер с моря. И такие бороды намерзают! Так теперь балконы стали рушиться. Особенно в центре, в старом фонде.

— А у вас тоже выборы будут в этом году? — спросила мать, всхлипнув.

— Выберут того же самого, куда денутся!

Озирский скрипнул зубами, дёрнул кадыком. Он у Андрея торчит, как камень. Оттого и голос низкий.

— Презентации, вояжи, скачки-рауты, дискуссии, политическая трескотня… И нуль дела, полный нуль! Не Северная столица у нас, а форменный хлев. Дороги, как после бомбёжки. Ухабы, рытвины, и всё это подо льдом. И сплошные заносы, которые никто не расчищает. У меня в агентстве так парень погиб. На захвате уцелел, а когда ехал домой, на автобусную остановку налетел трейлер. Его занесло на проезжей части. Трейлер, вдумайтесь! А что говорить о легковушках? Я ведь Павлика специально отправил на автобусе, чтобы он за руль после бессонной ночи не садился. Предлагал отоспаться в офисе, так ему срочно домой потребовалось. Свободных машин не оказалось. И ехать-то недалеко — на Торжковскую улицу. Он в том доме жил, где почта. И вот — результат. Мало мне двух погибших, мало Ронина. Теперь ещё и Франсуаза! И после каждого случая на меня — косые взгляды, проверочки под благовидными предлогами. Ведь дыма без огня не бывает. Отсидел в СИЗО три недели. А вдруг криминал имеется?

— Неужели на тебя свалили, что жена погибла? — Мать чуть не упала в обморок.

— Не впрямую, конечно. Но чегой-то снова затаили. Мне не мерещится, Татьяна. Агентство давно хотят прикрыть. Вернее, поменять руководство. Курочка-то золотые яички несёт. Может, я и сам уйду — лишь бы сохранить «Брянский лес». Контора прибыльная, нужная. Не могу ею жертвовать ради своих амбиций. Возьму на себя грехи — свои и чужие. Мне не привыкать носить тяжести — грузчиком был. Пусть другим полегчает. — Озирский потянулся, размял торс. — А мэр у нас хоть куда! Плевать, что городом не занимается. Лишь бы демократом был.