P. S. В эти смутные времена пиши мне на адрес дипломатического представительства: Линкольн авеню, 18, Вашингтон.

Послесловие

С этого дня моя переписка с Лилиевым и его группой прекратилась. Думаю, известную роль в этом сыграла моя бывшая супруга Стефана Чомакова (земля ей пухом). Публикуя эти дорогие для меня письма, я выполняю долг перед историей болгарской литературы и своей совестью. Думаю, они прольют новый свет на некоторые страницы жизни и творчества людей, которыми я не перестаю восхищаться.

АНГЕЛ МОЕЙ МОЛОДОСТИ

В самый разгар первой мировой войны наш полк — 11-й Балканский пехотный, перебросили в горы Кожух-Планина. Там мы заняли позиции на линии нынешней греко-югославской границы. Трудно представить себе столь неприглядное и столь безотрадное место, чем хребты этих почти лысых гор. Мы, как каторжники, вырыли два, а кое-где и три ряда окопов. И поскольку лопата то и дело натыкалась на гранит, на личном опыте могу подтвердить, что это действительно самая твердая геологическая скальная порода — ох, как прав был наш учитель географии… Так вот, застряли мы на этой чертовой позиции с тех пор, как война затянулась и из наступательной перешла в позиционную, забились мы, как суслики, в землю, если ее вообще можно назвать землей: зимой там лютые морозы и бушуют вьюги, а летом — невообразимая сырость, от чего ревматизм и ишиас вам обеспечены на всю жизнь. Напротив, примерно в сотне шагов от нас, тоже в граните, но чуть пониже (там хоть кое-где виднелось хилое и невзрачное подобие травы) окопался английский гвардейский Его высочества принца Виндзорского пехотный полк. Только это уже были не те напыщенные англичане в красных парадных мундирах и шапках из медвежьего меха, которых можно увидеть во время смены караула у Букингемского дворца. В окопах сидели такие же, как и мы, страдающие от сырости несчастные, но только в форме зеленого защитного цвета. Правда, разница между нами была, и, надо признать, нам было чему завидовать. У англичан гораздо лучше было с минометами и огнеметами и, что самое главное, жратва у них была намного лучше нашей — тут тебе и колбаса, и консервы, и шоколад, да еще и по сто граммов виски в день в придачу, черт бы их побрал!

Итак, сидим мы друг против друга — зимой по уши в снегу, а весной и осенью — в воде по колено. Эти горы, Кожух-Планина, вероятно, самое мокрое место в Европе. Смотришь, поздней весной в Салоникской долине солнечно, деревья цветут, люди хлеб пекут, а у нас — дождь и слякоть, портянки негде высушить. От безмерной скуки, от безделья, кажется, сгнием. Потому разок-другой стрельнем или бросим парочку гранат (война как-никак!) да и не мешало усладить слух начальству, тем более что оно (и наше, и противника) призывало воевать беспощадно, до полной победы.

Я, подпоручик Петр Димитров Димитров (Незнакомовым я стал намного позже, а там, в окопах, мне и в голову не приходило, что в один прекрасный день я стану зарабатывать на хлеб литературой), был молод. Осенью 1916 года после окончания школы офицеров запаса в софийском предместье Княжево меня произвели в унтер-офицеры, перед нами — пушечным мясом, предназначенном для фронта, с пламенной речью, изобилующей громкими прилагательными, выступил генерал, и затем кого отправили на север в Румынию, кого — на юг в Македонию, а я, уж такова моя судьба, попал в горы Кожух-Планина, на вершину с отметкой 2091 метр над уровнем моря. И вот уже год, как мы перестреливаемся с англичанами, а когда и это надоедает, обмениваемся ругательствами. Наши ребята выучили несколько английских ругательств, да и противник не оставался в долгу. Часто с той стороны доносилась брань, вроде мать вашу болгарскую так-перетак и тому подобное…

К середине 1917 года мы все чаще стали ощущать, что у союзничков-то наших дела идут далеко не лучшим образом. Дневной паек урезали, похлебку разбавили, дальше некуда, а выдачу ракии (на грубом солдатском жаргоне мы ее называли спиртом) свели до двух раз в месяц, и то обычно перед атакой. Так что жилось нам не сладко. И тогда развлечения ради, от безделья или из-за нужды нас тянуло на «подвиги». На этом поприще я, в то время буйный и легкомысленный (серьезным человеком и писателем я стал намного позже), отличился вовсю.

Что это были за «подвиги»?