После долгих колебаний я решил относиться к Пенчо по-прежнему, но, конечно, не доходить до крайностей и не ставить только шестерки. Я выбрал умеренный путь (умеренность во всем — наш священный консерваторский принцип) — четверки, пятерки, чтобы и волки сыты и овцы — целы. Вдали от Гимназии, в своем кабинете, со своего высокого поста, Дед Славейков говорит о справедливости и принципиальности, но если в табеле у Пенчо будет с десяток двоек, кто знает, не поколеблется ли эта его принципиальность. Потому буду придерживаться золотой середины!

И по сей день считаю, что поступил правильно.

А двойку Пенчо я все же влепил. И произошло это летом 1881 года, в конце учебного года. Очень хорошо помню, потому что как раз тогда Его Высочество князь отменил Тырновскую конституцию, за которую так боролся старый Славейков. Это привело к падению либерального правительства и, естественно, председателя Народного собрания. Каравелов же и Славейков, опасаясь репрессий, эмигрировали в Пловдив — в пределы тогдашней Восточной Румелии, подчиненной султану.

Не пришлось нам научить этого баловня Пенчо принципиальности!!!

Несмотря на предсказания недальновидного в данном случае отца, по сути, я оказался прав, из Пенчо не получился рассыльный. Все мы знаем, что, вернувшись после учебы в Германии (окончил он там что-нибудь или нет, не знаю), он стал одним из самых известных наших коллег-писателей. Одно время даже поговаривали, что его будут представлять к Нобелевской премии. Этого, конечно, не случилось, но все же это свидетельствует о его большом и бесспорном поэтическом таланте.

ШОПЫ И МЫРКВИЧКА ИЛИ КАК РОДИЛСЯ ОДИН ШЕДЕВР

С создателем Государственной рисовальной школы и вообще художественного профессионального образования в Болгарии, нашим замечательным другом чехом Яном Вацлавом (Иваном) Мырквичкой я познакомился при довольно странных обстоятельствах. Произошло это в самый разгар стамболовского режима, от которого, между прочим, как и многие другие представители русофильской интеллигенции, пострадал и я. В то время я преподавал в Софийской мужской гимназии арифметику и геометрию. Такое занятие необычно для писателя. Сегодняшние собратья по перу даже не скрывают отвращения при упоминании этих двух предметов и бахвалятся, что по этой «презренной математике» были в школе слабыми учениками. (Как будто признание их неспособности логически мыслить автоматически делает их хорошими поэтами и беллетристами!). Я же считаю, что у хорошего математика больше шансов стать сносным рассказчиком или драматургом (на поэте не настаиваю), чем у того, кому лень думать и кто еще и похваляется этим. Но это мое личное мнение, я его никому не навязываю. Хочу только заметить, что некоторые наши сегодняшние писатели своими произведениями подтверждают мою правоту. Достигнув зрелого возраста, они так и не научились мыслить. Корни этого порока, мне думается, надо искать в том, что они недооценивали математику в школьные годы. Впрочем, я отклонился от темы, но что поделаешь — склонность к логическому мышлению, эта моя давняя писательская слабость, не покидает меня и сегодня.