В том же году, на 13 июля, был назначен совет всех князей Чешской земли у двора Садски[544], расположенного среди лугов. Приглашенный на это собрание, Оттон по неосторожности прибыл лишь с немногими своими людьми: он твердо полагался на недавно взаимно данные и принятые присяги. На третий день, когда со всеми делами было покончено, Оттон, поднявшись утром в лагере, приказал своим слугам[545] подготовить все необходимое для обратного пути. Сам же он пошел на княжеский двор попрощаться со своим [двоюродным] братом. Зачем я мешкаю с рассказом, излагая многие подробности? Почему я не излагаю быстрее то, что произошло тотчас же? Оттон был немедленно схвачен [по приказанию] Владислава как необузданный лев, прикинувшийся смиреннейшим ягненком. Но когда советники князя стали настаивать на том, чтобы он лишил [Оттона] зрения, то Владислав заявил: «Я никогда не уподоблюсь польскому князю Болеславу, который пригласил к себе своего брата Збигнева, дал ему присягу [в безопасности], а затем на третий день лишил его зрения. Быть в постоянном раздоре с моим братом я не желаю, но я хочу его наказать: пусть, испытав наказание, он образумится, пусть сам узнает и пусть поймут его потомки, что Моравия и владельцы ее должны всегда находиться под властью чешского князя, как установил наш дед, блаженной памяти Бржетислав: он первый подчинил [Моравию] своему господству». Но разве может быть кто-либо отважнее храброго мужа? И вот. Оттон, этот храбрый муж, остался веселым среди окружающих его вооруженных людей; закованный в цепи, он, тем не менее, идет с радостным лицом и с веселым видом так, как будто он был приглашен на пир. Так продолжалось до тех пор, пока его не заключили в темницу города Вышеграда. А там, как рассказывают, он, обращаясь к воинам, бдительно его охранявшим, сказал:

Вскоре, поскольку у реки Мжи в лесу был вновь отстроен град Крживоклат, Оттона перевели [туда], и там под стражей воинов он провел три года.

35

В том же году — в то время, как князь Владислав и весь чешский народ радостно праздновали день своего покровителя Вацлава — к князю прибыл человек и заявил следующее: «В то время, как ты спокойно и беспечно пируешь, брат твой Собеслав и польский князь Болеслав опустошают нашу страну, грабят народ, расхищают его добро, — подобно тому, как растаскивают копну сжатого хлеба; лишь один я убежал с трудом, чтобы донести тебе об этом. Оставь пир, запри кладовые и поспеши в путь; Марс призывает тебя на битву. Несметные тысячи вооруженных врагов придут завтра»[546]. Они тотчас прервали пир, поспешно было собрано войско, которое направилось навстречу [врагу]; следуя вдоль берега реки Цидлины, оно остановилось у деревни Лучица. По другой стороне реки, не допуская грабежа и поджога, приближались отряды поляков. Подойдя к граду Ольдржиш[547] и оказавшись у реки Лабы, они отправили к князю Владиславу послов, лукаво заявивших: «Мы не несем с собой вражеских копий. Не хотим мы тебя победить: мы вас с братом хотим помирить.

то знай, что завтра мы перейдем реку, а остальное наступит после этого. Аминь». Князь Владислав ответил на это кратко:

Поверив, на несчастье, словам врагов и попавшись на их хитрость, он сразу, в ту же ночь, до восхода солнца, перешел реку[548] со своими воинами, и так они расположились друг против друга по берегам этой реки. Поляки же, видя, что их хитрость удалась, напали на страну, стали ее опустошать грабежами и пожарами. Забрав бесчисленную добычу, они разбили лагерь у моста Крживец[549]. Наши, слишком устав за эту ночь, уже не могли перейти реку обратно; они стояли ошеломленные.

36