Читаем Червонец полностью

– А резонанс населения? Главный бухгалтер районного узла связи вдруг тихо, не поставив в известность областное руководство, с помощью своего благоверного «пробивает» в райфинотделе ещё один фонд зарплаты для штата водителей и экспедиторов почтовых автофургонов, которые до этого без проблем получали деньги в областном центре, в кассе центральной базы. А облпочтамт, ни сном, ни духом не ведая об этой инициативе районного главбуха, продолжает привычно платить такую же зарплату тем же людям, которые половину полученного таким образом «навара» регулярно отдают своей благодетельнице. Все довольны, все смеются. Многие об этом знают, да помалкивают. Какое же может быть в народе мнение о прокуратуре, даже не пытающейся пресечь такое беззастенчивое обворовывание государства?

– Но ущерб-то, ещё раз тебе, упёртому, повторяю, погашен! Главбух осуждена общим собранием коллектива узла связи, ей объявлен выговор… Заладил, как попугай – состав, состав… Нет на сегодня ущерба, значит нет и состава преступления. Всё, вопрос закрыт.

– Я так не думаю.

– Тем хуже для тебя, касатик. Кстати, на новом месте работы квартира для твоей семьи уже освобождена.

– От кого… освобождена? Стоило ли… так поспешно.

– Не волнуйся, всё законно. Председатель сельсовета себе новый собственный дом построил, а его казённое жилище райисполком выделил прокуратуре.

– Без подвоха? А то… – эти слова, забывшись в бередящих до сих пор душу

воспоминаниях, Наконечный произнёс вслух, в очередной раз озадачив подследственного Десяткина, и не думавшего замышлять никаких пакостей.

Тот, однако, со всей заботливой искренностью осведомился:

– Гражданин следователь, вам тяжело вести допрос? Я чувствую себя

неловко… Ещё раз извините, если не так себя веду. Может, лучше прерваться?

– Нет, Десяткин, продолжим…

Наконечный опять задумался. Но уже не о прошлом своём «прокуратурском», по лексикону майора Поимкина, житье-бытье, а – о текущем моменте. Момент же этот, несмотря на видимую его простоту и ясность, уже не внушал почему-то безоглядного оптимизма…

Сажать насильника Десяткина, судя по совокупности обстоятельств, придётся, наверное, однозначно. Но опять эта интуиция, будь она неладна! Да ещё ко всему и прямое, вопреки объективным доказательствам, отрицание неглупым и вроде психически здоровым подозреваемым своей очевидной вины в совершении не только этого, но и, час от часу не легче, предыдущего тяжкого преступления, наказание по которому отбыто им полностью. Причём, отрицание с упорно демонстрируемой уверенностью в «предопределённом безжалостным роком» исходе нынешнего расследования с гарантированным назначением точно такого же предельного десятилетнего срока, как и за предыдущее… Всё это вносило необъяснимую сумятицу в мысли. Как бы, не дай и не приведи (Владислав в душе искренне перекрестился), раскаиваться не пришлось всю оставшуюся «прокуратурскую» жизнь за отправку на нары невиновного. Но, однако, пока что служебные обязанности надо выполнять…

– Значит, Десяткин, говорите, не насиловали с причинением телесных повреждений в ночь с пятницы на субботу гражданку Выхухолеву Александру Евсеевну тысяча девятьсот пятьдесят первого года рождения?

– Точно так, гражданин следователь, – в тоне голоса Десяткина не осталось ни малейшего намёка на развязность, и разговаривал он со всей внешней серьёзностью. – Не насиловал и не повреждал. Ни Выхухолеву, ни кого другого.

– А как же такое тяжёлое общее физическое состояние потерпевшей, плюс данные гинекологического освидетельствования?.. Результаты исследования мазков, взятых с ваших органов, само собой… Да в довершение всего её прямое указание на вас как на лицо, совершившее это преступление?

– Простите, гражданин следователь, но она ведь до сих пор, как мне

известно, не приходила в сознание. Как это она могла «прямо указать»?

– С чего вы взяли, что не приходила? Откуда вам это может быть известно вообще?

– В камерах и стены имеют обыкновение иметь, простите за каламбур, уши.

– Ну-ну… Так, вот, Десяткин, потерпевшая Выхухолева, когда лошадь доставила её под утро прямо к крыльцу милиции…

– А лошадь, извиняюсь, какая была?

– Судя по показаниям работников милиции – гнедая кобыла. А что?

– Да так…

– А какая вам разница насчёт лошади, если не виделись вы с Выхухолевой в ту ночь?

– А кто вам сказал, гражданин следователь, что не виделись мы с Шуркой?

Уж я-то ничего такого не утверждал.

– Так, значит, признаётесь?

– В чём?

– В изнасиловании при отягчающих обстоятельствах!

– В изнасиловании не признаюсь.

– Тьфу, опять двадцать пять! Вы же не отрицаете, что общались с ней как раз той ночью – только что сами сказали… Да и она собственными устами озвучила перед дежурными милиционерами, хотя и полувнятно, еле ворочая языком, но совершенно конкретно часть вашей клички. Это улика, понимаете вы или нет?!

– Не понимаю. «Полувнятно», «еле ворочая языком», «часть…» – и вдруг улика. Да, а как именно Шурка произнесла мою кличку? В каком контексте? По своей инициативе её озвучила, или же отвечая чей-то прямой вопрос?