Читаем Черный шар полностью

— Привет, Уолтер, — бросил Карни, с озабоченным видом подходя к кассе.

— Привет, Билл!

Карни отвернулся и, раскладывая куски розового мыла на полке, как бы невзначай спросил:

— Переживаешь?

Можно подумать, что речь идет о пустячной, заурядной неприятности!

— Прости, что я вчера так прямо и выложил тебе эту новость. Мы здорово выпили. Под конец я совершенно окосел. Никто не желал идти на заседание. Вечная история: как доберутся до кресел в баре, так их уже оттуда не вытащишь.

Карни болтал что попало, лишь бы не дать Хиггинсу открыть рот.

— В сущности, клуб для наших просто место, где можно спокойно выпить не на глазах у подчиненных.

— Кто голосовал против меня?

— Не знаю. Голосование тайное. Может, это я сам виноват. Я же видел, что вечер пошел к черту; наверно, лучше было отложить голосование. Я им говорю: предстоит решить насчет одной кандидатуры. Олсен спрашивает с досадой: «Ну, кто там еще?» — а сам уже раскраснелся, и вставать с кресла ему явно не хочется. Я отвечаю: «Уолтер Хиггинс». И тут кто-то возражает: «Еще не хватало!»

— Кто это был? — перебил Хиггинс.

— Не помню. А и помнил бы — не имею права сказать: ведь это уже, считай, заседание началось. Я все-таки перетащил всех в комнату для собраний, но они прихватили с собой стаканы. Пойми, я ведь тебе рассказываю все, что можно. Ох и разозлился я, когда увидел черный шар! Ты слышал, они даже не дали мне договорить с тобой по телефону! Буквально вырвали трубку из рук.

Теперь Карни застегивал длинный аптекарский халат, белизна которого еще больше подчеркивала помятый вид его владельца.

— Попробую уладить дело на следующем заседании.

— Не надо.

Карни наконец решился взглянуть Хиггинсу в лицо.

Во внешности приятеля он увидел такие перемены, что заметно удивился и даже слегка испугался.

— Да ты, никак, трагедию из этого делаешь? Мало ли кому до тебя черные шары клали! И не один, а, бывало, по три — по четыре на один-единственный белый, да и тот крестный по клубу положил.

— А у кого так было?

Хиггинс сознавал, что побледнел и весь подобрался, но удержаться уже не мог. Голос его прозвучал необычно резко.

— Эго также не подлежит разглашению. Но между нами говоря, парикмахер Мозелли пять раз выставлял свою кандидатуру. Мы в конце концов его приняли просто потому, что устали им заниматься, да и пожалели: у него тогда болела жена, а ей так хотелось, чтобы ее принимали в лучших домах!

— Кто об этом знает?

— Что ты имеешь в виду?

— То, что меня не приняли.

— Члены комитета, разумеется.

— Еще кто?

— Да никто.

— Бармен там был?

— Да, Джастин ходил взад-вперед, как обычно. Но он не из болтливых. Попробуй он пересказывать все, что слышит, кое-кому и на улицу-то нельзя будет показаться.

— Про Мозелли ты мне сам сейчас натрепал.

— Ты, никак, меня обвиняешь?

— Выходит, и другие могут протрепаться?

— Слушай, старина, мне пора приниматься за рецепты. Ты на меня набросился, а я ведь из кожи лез, лишь бы тебе удружить. Если в клубе кто-то не любит тебя или вообще торгашей — я-то здесь при чем? Мозелли не хотели принимать просто потому, что он парикмахер.

А о тебе я заведу разговор через месяц. Это не по правилам, но прецеденты были.

— Я тебе сказал, не хочу.

— Дело твое. Жаль, конечно. Я прямо убит. Передай жене — мне очень неловко, что все так вышло.

— Она не знает.

— Вот как? — изумленно уставился на него Карни. — Выходит, ты не сказал ей, что баллотируешься?

— Нет.

— И ребятам?

— Никому.

— Ну что тебя, в конце концов, так тянет в клуб? Не пьешь, в гольф играешь от силы в полгода раз, лодки у тебя нет…

Хиггинс замер, как вчера, во время телефонного разговора. Он стоял, окаменев и не сводя с приятеля глаз.

В его представлении то, что сказал Карни, было хуже пощечины. Он стерпел, но смерил аптекаря таким жестким взглядом, какого тот за ним не знал, и Карни пожалел о своей бестактности.

— Я понимаю, ты хотел в клуб, потому что там все, но…

Хиггинс уже не слушал. Не прибавив ни слова, не поблагодарив, не попрощавшись, он круто повернулся, вышел, пересек Мейн-стрит и направился к магазину. Там уже собрались служащие, которым полагалось приходить со служебного входа.

Теперь — спокойствие, выдержка, самообладание. На него смотрят десять человек подчиненных.

И все же странно: Хиггинсу доверяют куда более значительные люди, чем все члены «Загородного клуба», вместе взятые, и доверяют не наобум, а после долголетней проверки делом.

Теперь он и сам шеф, хотя не восседает на вершине пирамиды, подобно мистеру Шварцу, сменившему наследников старого Ферфакса. Хиггинс — рангом пониже, чем региональный инспектор, который наезжает к ним раз в неделю проверять отчетность, и тем не менее его место — приблизительно посередине служебной лестницы.

Он шел через магазин, и каждый спешил с ним поздороваться:

— Добрый день, мистер Хиггинс!

Точно так, как он сам при встречах говорит с почтительной фамильярностью:

— Добрый день, мистер Блейр!

Или:

— Добрый день, доктор!

Или:

— Добрый день, мистер Олсен!

Он их ненавидит. Он их сейчас так ненавидит, что на языке у него опять вертится лейтмотив этой ночи: «Я их всех поубиваю!»