Ганюк позеленел. В наступившей тишине он не спеша извлек из кармана засморканный носовой платок и вытер глаз, а затем сунул платок обратно. «Ну всё, — тихо сказал Ганюк. — Значит, не пойдете. Ну ладно…» И вдруг заорал, так, что все вздрогнули: «Бей их!!» Выхватив парабеллум, он всадил первую пулю в Настасью Тормоху. Та покачнулась, хотела было плюнуть еще раз, но не смогла и с жалобным криком покатилась вниз по склону. Рядом с Ганюком раз за разом бухал самопал Жерепа. Мужики, расправив плечи, гордо встречали бандитские пули. Вновь и вновь грохотали залпы. Вот уже упал Кузьма… Вот Фрол бросился на Ганюка, но упал на полдороге, прошитый десятком пуль. Стрельба раздавалась еще с полчаса и вдруг прервалась. Все было кончено. Бандиты с тупым любопытством смотрели на печальное дело рук своих. Вокруг в самых причудливых позах валялись мертвые мужики. «Так будет с каждым», — хрипло пробормотал Ганюк и утер пот со лба тыльной стороной ладони, мелко дрожавшей от постоянного пьянства. «Ладно, — продолжал он, — убрать жмуриков». Бандиты принялись раскачивать и сбрасывать под откос трупы мужиков. Разбудили спавшего тут же на траве пьяного верзилу по кличке Шкаф, усадили его за руль и отправили вместе с несовершеннолетним бандитом Малаховым в город за водкой и женщинами. Часть бандитов ушла в деревню на поиски провизии. Вскоре и те, и другие вернулись, и началась разнузданная оргия. Ансамбль, привезенный из городского ресторана, наигрывал уголовные мелодии, под звуки которых Ганюк обливался мутными слезами. Когда же солистка ансамбля Эдита Рогова затянула: «Научит жизнь сквозь слезы улыбаться, научит сквозь улыбку слезы лить», Ганюк упал ничком на землю и принялся, рыдая, колотить по ней кулаками и вырывать огромные пучки травы. Жереп, который, в отличие от своего шефа, был чужд сентиментальности, под шумок методично посылал в оркестр пулю за пулей, стараясь попасть скрипачу в коленную чашечку. К счастью, он все время промахивался. В сторонке несколько бандитов наскакивали друг на друга с ножами, повздорив из–за права спать в эту ночь с пианисткой. Из–за Роговой они не спорили — все знали, что она будет принадлежать Ганюку. Малахов шнырял тут и там, ища случая свистнуть у какого–нибудь пьяного часы.

Глава 6