Читаем Черный огонь полностью

- Чтобы перевернуть Россию вверх дном, то для этого всех сил человеческих недостаточно. Но - человеческих, земных. Для Провидения же, для небес и Бога достаточно, если люди: солдаты, казаки, барыни, барышни, девки, бабы, мужчины, рабочие, полицейские, гулящие девицы на тротуаре проболтаются и проваландаются на Выборгской стороне и на Невском проспекте дней пять-шесть в болтовне и будут все шутить небольшие шуточки, угощаться папиросками и прочее. Познакомятся ближе и в обоюдном осязании и говоре поймут, что "все люди". Вот этого - достаточно. Потом - самое легкое сотрясение, неудачный или бестактный приказ власти - и "вся Россия перевернется".

Начинается рассказ Ф. Крюкова с частной подробности: как извозчик его, старик, провозит контрабандой из Ораниенбаума овес для своей лошади. "Прикроем телегу бумагой, газетными листами - и ничего. Везем". Крюкову это кажется и недозволительным, "против начальства", и он переводит извозчика на другой разговор, дабы и извозчика и его полиция не могла обвинить в нарушении приказа правительственного о "нераспространении ложных слухов". Вот с чего начинается. Потом перелистывается двадцать четыре странички рассказа беллетристического, все уличных сценок и не более. "Никакого извержения вулкана". "Ни малейшего сотрясения земли". Между тем на них происходит не только отречение императора от трона, - и с наследником и со всем родом своим: но уже старый революционер плачет первыми революционными слезами:

"В день, когда по всему городу пошли и поехали с красными флагами, я шел, после обычных скитаний по городу, домой, - усталый и придавленный горькими впечатлениями. Звонили к вечерне. Потянуло в церковь, в тихий сумрак, с робким, ласковым огоньком. Вошел, стал в уголку. Прислушался к монотонному чтению - не разобрать слов, но все равно - молитва. Одними звуками она всколыхнула переполненную чашу моей скорби и вылила ее в слезах, внезапно хлынувших. Поврежденный в вере человек, я без слов молился Ему, Неведомому Промыслителю, указывал на струпья и язвы родной земли... на страшные струпья и язвы".

И вот для будущего историка свидетельство современника и очевидца события, т. е. Крюкова и меня: что все решительно так и произошло, как он передает. Т. е. ничего в сущности не произошло, не было. Центр (как теперь говорят) братанье на двух фронтах, "публики и казаков", публики и солдат, без ожидания, без малейшего ожидания кого-нибудь, что из этого что-нибудь выйдет. Вот отрывок:

"По сущей правде и совести скажу здесь то, что видел и слышал я в эти единственные по своей диковинности дни, когда простое, обыденное, серое, примелькавшееся глазу фантастически сочеталось с трагическим и возвышенным героизмом; когда обыватель, искони трепетавший перед нагайкой, вдруг стал равнодушен к грому выстрелов и свисту пуль, к зрелищу смерти, и бестрепетно ложился на штык; когда сомнение сменялось восторгом, восторг страхом за Россию, красота и безобразие, мужество, благородство, подлость и дикость, вера и отчаяние переплелись в темный клубок вопросов, на которые жизнь нескоро еще даст свой нелицеприятный ответ.

Не скрою своей обывательской тревоги и грусти, радости и страха, - да простится мне мое малодушие... Как обыватель, я не чужд моей гражданской тоски, гражданских мечтаний, чувства протеста против гнета, но мечты мои - не стыжусь сознаться в этом - рисовали мне восход свободы чуть-чуть иными красками, более мягкими, чем те, которые дала ему подлинная жизнь. Итак, попросту передам то, что видел, чувствовал и слышал в эти дни".

"Вечером по телефону товарищ по журналу сообщил, что на Невском была стрельба, казаки убили пристава.

- От кого вы это слышали?

- Очевидцы рассказывают.

- Не верю очевидцам: сам ходил - ничего не видал.

- На Знаменской, говорят...

- До Знаменской, правда, не дошел, но очевидцам не верю: много уж очень их стало...

Уныло молчим оба. Ясно одно, что дело проиграно, движение подавляется и люди тешатся легендами.

- Раз стреляли, значит - кончено, - говорю я безнадежно, - надо разойтись. А вот - когда стрелять не будут, тогда скажем "ныне отпущаеши раба твоего..."

Поразительно - и пусть да запомнится его историкам - что на улицах и в домах Петрограда точь-в-точь все так и было, как рассказывает Крюков; т. е., что в сущности почти ничего не было; и тем не менее, перебежав через все эти подробности, мы перешли, вся Россия перешла, из самой безудержной деспотии, как характеризовал дотоле журнал состояние России, в "самый свободный образ правления". И всего - двадцать пять страниц; и - ничего решительно не пропущено. Вот что значит не "историческое рассуждение", от которого со сна мрут мухи, а "художественные штрихи" непритязательного журналиста.

"Росла тревога, росла тоска: "что же будет? Все по-старому?"

Приходил профессор и рассказывает уличную сценку:

- Сейчас видел атаку казачков...

- Ну?!

- Шашки так и сверкнули на солнце. Он сказал это деланно спокойным тоном, притворялся невозмутимым. У меня все упало внутри.

- Ну, значит, надо бросить...

- Само собой...