Читаем Черный легион полностью

Эшелон медленно втягивался в горный массив, как бы погружаясь при этом в преисподнюю каменистой теснины. Солнечные лучи угасали в нагромождениях скалистых вершин, ветер постепенно утихал, небо покрывалось мутной пеленой облачности, а вагоны начало швырять из стороны в сторону с таким остервенением, словно колея хотела сбросить их с себя, как исчадие войны. Вот только ей это не удавалось.

— Чего медлим, князь? — нетерпеливо поинтересовался фон Тирбах. Он стоял, прислонившись к станине орудия, и по-солдатски, в кулак, курил. — Все равно очищать платформу от тел пока не стоит, могут заметить. А штабной вагон рядом — через две платформы и теплушку.

— Не пойдем мы туда. Вначале нужно рискнуть, сбросить тела и вернуться в вагон Тамтосова.

— Считаете, группа Кульчицкого не справится? — проворчал Реутов.

— Слишком опасно идти в штабной без младшего лейтенанта. Это вызовет подозрение. Вернемся, поможем Кульчицкому и дождемся, когда кто-либо из штабного вагона придет, чтобы выяснить, где это задержался их командир. С этим гонцом мы и двинем на штабной.

— Слишком мудрено…

— Но доведем мы его до этой же платформы, как до лобного места, и прикончим, — подсказал подпоручик.

— А что, так и будем использовать ее в роли помоста, — согласился Курбатов.

Он действительно мудрил. Но для этого были причины. Подполковник помнил, что два красноармейца находятся вне штабного вагона — на платформе у самого паровоза. Да и машинисты наверняка вооружены. А завершить эту операцию следовало без лишнего шума, без единого выстрела. Здесь, в прибайкальской тайге, делать им больше нечего. Курбатов намеревался добраться на этом эшелоне хотя бы до Красноярска, а это требовало выдержки и осторожности.

— Впереди левый поворот, — вырвал его из раздумья фон Тирбах. — И горный хребет.

— Это нам подходит. Приготовились. Тела сбрасываем направо. Подальше от колеи. Места здесь вроде пустынные.

Когда через несколько минут платформа была очищена, и они по платформам и крышам вагонов вернулись в вагон Тамтосова, там тоже все было кончено. Сам младший сержант лежал проткнутый штыком, но и мертвый продолжал обнимать станковый пулемет: «шибко хороший ружия».

— Но остался солдат, стоявший на посту в тамбуре последнего вагона, — озабоченно напомнил Кульчицкий. Он сидел, привалившись спиной к стенке у самой двери, ведущей во вторую, как бы товарную, часть вагона, не обращая никакого внимания на тела и забрызганный кровью пол. С первого взгляда было ясно, что тихо и быстро убрать красноармейцев не удалось. Дело дошло до рукопашной.

— Грубая работа, — обронил Тирбах, помня о том, как прошла операция на платформе. — Могли завалить весь замысел.

— Ах, подпоручик, подпоручик, — язвительно осадил его Кульчицкий, — трудно нам пришлось бы без ваших замечаний. Были бы с нами вы, все было бы иначе.

— Профессиональнее.

Курбатов давно заметил, что они недолюбливают друг друга. Голубокровный польский аристократ Кульчицкий оказался тем единственным из группы, кто не признал законным присвоение Тирбаху офицерского чина, а уж возведение его в титул барона вообще показалось ему преступной несправедливостью.

Курбатов мог бы и не обращать особого внимания на отношения между этими офицерами, если бы не понимал, что в нелюбви поляка к фон Тирбаху таилась немалая доза нелюбви, а возможно, и откровенной зависти Кульчицкого по отношению к нему, князю. Подъесаул всегда помнил, что при всей древности его рода ни один из Кульчицких так никогда и не возвысился ни до одного из дворянских званий, передавая потомкам только свой гонор, обедневшие имения и клеймо «мелкопоместный шляхтич», появляться с которым в высшем свете было стыдно и недостойно.

— Как считаете, Кульчицкий, можно пробраться к часовому, не дожидаясь остановки? — прервал молчание Курбатов.

— Платформа и два вагона, — не задумываясь ответил подъесаул. — Я проследил этот путь.

— Сможете пройти его? — жестко спросил подполковник, не боясь показывать, что его выбор продиктован спором Кульчицкого с Тирбахом. — Нельзя оставлять этот ствол у себя за спиной.

— За вельку Польшу, — решительно поднялся Кульчицкий. — Что-что, а снять этот ствол мы еще сумеем.

Какое-то время Курбатов, высовываясь из двери, а Тир-бах — из окна, напряженно ждали, чем закончится эта вылазка подъесаула в тыл. Оправдывая их самые мрачные предчувствия, она закончилась тем, что Тирбах увидел: что-то крича от страха, красноармеец спрыгнул с медленно идущего под гору поезда, упал, но тотчас же подхватился и еще бежал и что-то кричал вслед поезду.

Кульчицкий несколько раз выстрелил в него из пистолета, но промахнулся. В вагон к Курбатову он вернулся мрачным, с рассеченной скулой. Куда больнее этой ссадины досаждала ему саркастическая улыбка фон Тирбаха.

— Он ушел, звоны святой Бригитты, — мрачно доложил князю.

Ни Курбатов, ни Тирбах не проронили ни слова. Остальные диверсанты угрюмо ждали реакции командира. Некоторые из них в душе даже радовались, что заносчивый шляхтич Кульчицкий оказался поверженным.