Читаем Черный лед полностью

Бастьен подхватил Хлою, не дав упасть, втащил в крохотную комнатку и закрыл за собой дверь. Они оказались заперты во тьме, но он хорошо ориентировался в этом пространстве. В остальных помещениях дома электричества не было, но техническое оборудование этой комнаты было превосходным. Он не собирался это проверять — он вообще не собирался делать ничего, что могло бы сигнализировать об их присутствии. Он дотащил Хлою до кровати, стоящей у стены, и уложил ее там, закутав своим пальто. Здесь было только одно окно над головой, но оно было задернуто черной тканью, через которую не проникал ни единый луч света.

Сознание вернется к ней не раньше чем через час, может, еще позже. Он взглянул на свои часы, на которых светились цифры — единственный свет в чернильной тьме. Было всего около восьми утра, и он не спал сорок восемь часов. Не было смысла добираться до аэропорта в течение следующих двенадцати часов, а между тем даже один час сна существенно исправил бы положение.

Кровать была слишком узкой, а он не собирался делать ничего такого, что могло бы потревожить Хлою. Ему приходилось спать и в худших условиях, он был тренированным человеком. Он взял с постели одно из тонких шерстяных одеял, укрыл Хлою вторым, а сам растянулся на твердом деревянном полу. Его тело ныло — он чувствовал себя старше своих тридцати двух лет. Работа на Комитет — это игра для молодых, на ней выматываешься как собака и раньше времени становишься стариком.

Он закрыл глаза и пожелал себе заснуть немедленно. Но как его дух боролся против Комитета, так и его тело сопротивлялось его командам. Он лежал минут пять, уставившись во тьму, слушая шелест дыхания Хлои, и не мог понять, что же такое, черт его дери, он творит.

А потом заснул.

Она была в ловушке. Задыхалась в непроницаемой тьме, тяжесть придавливала ее, отнимала у нее зрение, отбирала дыхание, тьма и запах крови заполонили все вокруг, и она увидела Сильвию, лежащую в багровой луже, с перерезанным горлом, с открытыми невидящими глазами, в любимом платье, заскорузлом от пропитавшей его крови. Сильвия пришла бы в ярость. Она бы хотела, чтобы ее похоронили в этом платье, она его так любила. Он перерезал ей горло — этот человек перерезал ей горло, — тот самый человек, который сказал, что убьет ее? А она позволила ему забрать ее с собой, как дура, в эту слепую тьму, в которой невозможно видеть, невозможно думать, невозможно дышать, можно только открыть рот и крикнуть…

Он поймал ее, когда она стремительно соскочила с кровати, и его руки железным обручем обхватили ее тело. Она боролась с ним как сумасшедшая, одна-одинешенька во тьме, а на нее навалились смерть и кровь, но он был сильнее, намного сильнее. Он зажал ей рот ладонью, не давая кричать, а она укусила его изо всех сил, глубоко вонзив зубы, так что почувствовала вкус крови во рту, но он не отдернул руку.

— Если ты не угомонишься, придется сломать тебе шею, — прошипел Бастьен ей в самое ухо, плотно прижимая к себе. — Я чертовски устал с тобой возиться.

Хлоя продолжала сопротивляться, хотя уже не так яростно, и он убрал ладонь от ее рта, чтобы она смогла говорить. Ей едва удалось выдавить из себя несколько слов.

— Не могу… дышать… — прошептала она. — Слишком… темно. Не могу… выдержать. Пожалуйста… — Она не знала, о чем просит, понятия не имела, чем он на это ответит, добром или злом, — но он внезапно рывком подтащил ее к себе, и вот они уже стоят вдвоем на узкой кровати, он поднимает руку над головой, и тьма разом отступает, потому что он открыл окно в низкой крыше.

Воздух был морозным, свежим и чистым, и Хлоя набирала его полные легкие, жадно пила, точно воду в пустыне. Постепенно ее панически бьющееся сердце утихомиривалось, ее дыхание обретало подобие нормального, и ее взгляду предстало холодное зимнее рассветное небо над крышами Парижа, как первый знак возвращающегося спокойствия.

Она прислонилась к Бастьену, который ее поддерживал, и позволила страху и напряжению отпустить ее тело.

— Если ты так устал со мной возиться, почему просто не оставишь меня в покое?

Бастьен не ответил Он повернул ее к себе и взглянул ей в глаза.

— Как давно ты страдаешь клаустрофобией? — спросил он. — Всю жизнь? Ты не производишь на меня впечатления невротички.

— С восьми лет. Мы приобрели большой участок земли в Северной Каролине, и в него входила заброшенная шахта, где любили играть мои старшие братья. Они не знали, что я тайком пробралась за ними туда и там потерялась. Меня нашли только на следующее утро. С тех пор я не могу выносить темных замкнутых помещений. — Слова вытекали из нее потоком, и она никак не могла их остановить.

Он ничего не сказал. Воздух был ледяным — она видела перед собой парок от собственного дыхания, видела, как обращается в туман его дыхание, как они смешиваются между собой, прежде чем рассеяться под утренним солнцем. Ее все еще укутывало его пальто, но даже сквозь слои ткани она ощущала силу и властность, исходившие от его худощавого ладного тела.