Читаем Черный халифат полностью

Скользнув ключом по домофону, Петр перепрыгнул несколько ступенек до лифта и услышал, как снова звякнул домофон, пропускающий еще кого-то в подъезд.

Обернувшись, он невольно рассмеялся и спросил, придержав дверцу лифта:

– Ну и кто кого преследует? Не удивлюсь, что нам еще и на один и тот же этаж.

Девушка промолчала, но в лифт с ним зайти все-таки решилась. Петр нажал кнопку с цифрой «10», и теперь хихикнула она.

– Не подозревала, что мы соседи. Я вас не знаю.

– Взаимно, – пожал плечами Петр.

Он пропустил даму вперед и, замешкавшись в поисках ключей, услышал растерянное: «Ой!»

– Проблемы? – неохотно, из вежливости, поинтересовался он, пробираясь мимо ее объемного рюкзака к двери своей квартиры.

– Ключи, кажется, посеяла, – испуганно пробормотала она.

– Дверь выбить? – спросил Петр, понимая, что вечер чревоугодия, так и не начавшись, переходит в вечер недоразумений и милосердия.

– Что же я потом буду со сломанной дверью? – девушка откинула капюшон, открыв узкое бледное лицо с тонким, с горбинкой носом, словно бы удивленными темно-синими глазами и прямыми, собранными в хвост, тускло-пшеничными волосами.

Петр поглядел на часы и вздохнул:

– Что-то мне подсказывает, что слесарь сейчас не придет. Завтра с утра вызовете, а переночуете у меня.

– Это неудобно, – она покачала головой.

– Неудобно в коридоре ночевать, – Петр распахнул дверь, почувствовав знакомый запах своей берлоги, пыльный, застоявшийся за долгое время. – Проходите, не ломайтесь. Я есть хочу… Меня Петр зовут. А вас?

– Александра.

– В вашей квартире ведь бабушка какая-то жила? – Он включил свет в коридоре и на кухне.

– Тетя Катя? Она переехала к моей маме, а мне эти апартаменты в безвозмездное пользование передала.

– Везет некоторым. Вы, Александра, мыться первой пойдете?

– Нет. Я так вымокла, что только чаю горячего хочу.

– Тогда хозяйничайте на кухне без стеснения, – Петр бросил рюкзак под письменный стол в единственной комнате.

Ощущение, что песок забил все швы в одежде, застрял в волосах, вызывало раздражение, чесотку и желание побыстрее смыть его с себя.

Петр постоял перед зеркалом, вглядываясь в свое исхудавшее, сильно иссушенное солнцем лицо, только незагорелая кромка на лбу – от гутры [Гутра – белый головной убор. Носят как платок под уккал на юге и западе Ирака и в странах Персидского залива. Уккал – чёрный двойной шнур]. Он сейчас больше чем когда-либо походил на иракца. Если бы не православный крестик, висящий на шнурке на шее. Он надел его перед самым отъездом из Багдада, достав из тайника.

Горячий душ, запах московской воды постепенно снимали усталость физическую, но измотанность душевная еще не скоро пройдет. Водой ее не смоешь… Оставлять в квартире Александру одну Петр не боялся. Перед тем как уйти в ванную, убрал документы и деньги в сейф, вмонтированный в тумбу письменного стола. Там хранилось и наградное оружие. Он не успел сдать его на хранение в оружейку перед отъездом и переживал, что им могут поживиться грабители. Хотя квартира стояла на охране.

Петр вспомнил, что соседку-старушку действительно звали Екатериной Дмитриевной. Однажды ее кошка забралась через балкон к нему в квартиру, сидела в комнате целый день, пока он не вернулся со службы. Кошка нагадила на диване, изорвала на клочки газету и оставила на полировке журнального столика след когтистой лапы, напоминающий нотный стан. Дедуктивный метод подсказал, что кошка соседская.

В ванную из-под двери потянуло ароматом жареной рыбы. Петр знал наверняка, что холодильник пуст. Стало быть, рыбу с собой принесла Александра. Выяснилось, что она ее сама и поймала, а в загадочном чехле лежало не ружье, а складной спиннинг.

– Рыбачка Соня? – подмигнул Петр, принимая тарелку с сочными кусками рыбы из рук новообретенной соседки. – Есть хочу! Но поделиться мне особо нечем. Селедка, бородинский хлеб. Будешь? Была еще водка в холодильнике…

– Только водка и была, – Александра со своей порцией рыбы села за стол напротив, не слишком стесняясь или не показывая виду. – Видимо, вы давно не заглядывали домой.

– Давай на «ты», по-соседски. Водку на брудершафт пить не будем? – Увидев, что девушка покачала головой, решил: – Тогда преломим хлеб. – Он отломил половину от ломтика черного хлеба и протянул ей. – На Ближнем Востоке считалось, что преломление хлеба – это насыщение душ ушедших из нашего мира. Хлеб и воду бессмертной жизни хранит бог Ану.

– Что это за бог такой? – Александра с опаской посмотрела на кусок хлеба в своей руке.

– Это из шумеро-акадской мифологии. Бог неба, правил на небесах. С людьми дел не имел, только со своим братом – богами. Его волновали судьбы Вселенной.

– Любопытно, – сказала она таким тоном, словно ее это на самом деле нисколько не заинтересовало. – По всем признакам, ты с юга. Почти черный от загара, стосковался по черному хлебу и селедке. Не удивлюсь, что у тебя в рюкзаке соленые огурцы.