Читаем Черный дневник полностью

– Ты что-то сказала? – интересуется отец.

Его фраза возвращает к реальности. Девушка мотает головой и отворачивается от окна.

– Тогда пошли скорее, пока все самое вкусное не раскупили.

На этот раз Вика не спорит. Берет родителя за руку.

Линолеум при каждом шаге неохотно отлипает от подошвы, издает громкий резиновый бесящий скрип.

Они выходят в коридор.

Дверь в палату закрывается, и Вика чувствует, что она снова может дышать. Она чувствует, как затекла от напряжения ее спина.

Она смотрит на отца.

Мужчина выглядит еще хуже, чем его сын. Огромные безразмерные очки на пол-лица, за которыми устало моргают покрасневшие глаза. Веки болезненного синего цвета и брови, которые до сих пор упрямо отказываются отрастать.

Он определенно ничего не понимает и ни о чем не подозревает. Зря она думала, что этот человек способен что-то почувствовать.

– Я в туалет, – говорит Вика и спускается по лестнице.

Отец не отвечает.

Он, кажется, даже не слышит ее. Мужчина садится на скамейку и закрывает руками лицо. Он не обращает внимания на то, что говорит его дочь. Он не замечает, а может, не хочет замечать, что Вика спускается куда-то по лестнице, хотя на этаже есть уборная.

Вика уедет домой.

Она не хочет оставаться в больнице. Ее ребеночек не должен мучиться, переживать и дышать лекарствами.

Девушка спускается.

Она вызовет такси и уедет. А когда отец поймет, – если, конечно, поймет, – что ее нет в больнице, будет уже поздно. Она уже будет далеко.

Вика садится в такси. Машинально называет адрес.

Автомобиль отъезжает.

Вика в какой-то момент засомневалась. Правильно ли поступает? Она практически передумала уезжать. Хотела крикнуть водителю, чтобы тот сейчас же остановил и выпустил ее.

Но не стала.

И такси выезжает на проспект.

Проклятая больница и все эти болезненные хмурые лица остаются позади.

Вика смотрит на мелькающие в окне и остающиеся позади деревья. Девушка размышляет о том, что она себя не узнает.

Что-то в ней меняется.

Она никогда не была жестокой. Она же больше всех на свете любила папу и братика. Она никогда бы не оставила их в трудную минуту. Ей сейчас должно быть стыдно за свое поведение.

Но улицы проносятся мимо.

Девушка наблюдает за бесконечными уставшими, одинаковыми, лениво ползущими пешеходами.

Наблюдает и улыбается своему отражению. И на этот раз в ответ получает теплую улыбку. Вика ловит себя на мысли, что ей нравится, что сегодня она останется дома одна.

Трудно себе в таком признаваться, но… Она хочет…

Нет.

Она пытается отогнать от себя страшную, позорную идею, но гадкая мысль упорно возвращается.

Вика хочет, чтобы все так и оставалось.

«Как было бы хорошо, если бы отец с братом никогда не возвращались».

Если бы они умерли. И я.

– Да. Было бы гораздо спокойнее.

– Вы что-то сказали? – интересуется водитель.

– Нет-нет. Ничего, – улыбается Вика и продолжает смотреть в окно.

– Доброе утро. Вы что, не уходили-с домой? Заработались? – говорит помощник, изображая заботу.

Он идет к столу и оставляет на нем почту.

– Не бережете вы себя, Михаил Григорьевич.

– Сколько сейчас?

– Полседьмого-с. Завтракать изволите-с?

– Это что? – Полковник рассматривает конверт на столе.

– Почта-с. Доставили ночью.

Михаил Григорьевич разрывает конверт.

Он перелистывает бумаги. Глаза его пробегают написанное. Его лицо бледнеет. Его рот шепотом произносит то, чего он ждал и одновременно боялся.

– Освободить тюрьмы от заключенных.

– Что?

Михаил Григорьевич не обращает внимания на помощника, которому явно любопытно узнать, что там за приказ пришел из управления.

– Если не хотите завтракать-с, может, чаю?

– Пшел вон, – шепчет полковник.

– Что?

– Пшел вон! – повторяет полковник чуть громче и не отрывает взгляда от бумаг.

Михаил Григорьевич читает, и волосы на его голове шевелятся. Он с удовольствием выполнит любой подобный приказ. Но. Слишком короткие сроки. Ему не управиться за день.

– Вдвое сократить количество заключенных. Любыми способами.

Полковник отодвигает корреспонденцию.

Он упирается головой в руки. Локти скользят по столу.

У него в тюрьме тысяча восемьсот шестьдесят семь человек. Это не считая двоих смертников, которых еще не успели расстрелять и к которым сегодня присоединится крупное пополнение. Новая партия осужденных к ВМН. Сто пятьдесят, а может, двести осужденных доставят к полудню.

Освободить тюрьмы.

Тысяча человек должна просто испариться. И ни слова о том, что кого-то из них можно отпустить.

«В первую очередь обращать внимание на осужденных по контрреволюционным статьям».

Михаил Григорьевич смотрит на пустой стакан. Эх. Как же не вовремя он бросил пить.

Как все не вовремя.

Полковник знает, что «политические» в большинстве своем осуждены по приписанным делам. Их просто изолировали.

Михаил Григорьевич профессионал, он не мясник. Ему нужны факты. Нужны признания. Вот только как ему успеть добыть признания в таком количестве за такой короткий срок?

– Ваш чай.

В кабинете появляется сначала голова, а после и все туловище помощника. Он осторожно заходит и следит за реакцией начальника.