Читаем Черные Мантии полностью

– Вы же прекрасно знаете, патрон, что это я! – заметил калека, возобновляя свою работу.

– Я отдал бы целых двадцать пять су, мой милый, – ответил Лекок, пытаясь рассмеяться, – чтобы увидеть тебя подстриженным и выбритым! Ты, должно быть, неотразим!

– Может, еще и увидите, патрон. Мы уже вывинчиваем десятый винт. Я не так богат, как вы, и поэтому согласен отдать половину этой суммы: двенадцать с половиной су, чтобы узнать, какие же три петли готовы затянуться на шее этого мошенника Брюно. Не двигайтесь и потерпите.

– Первая, – страдальческим голосом ответил, Лекок, – и последняя по времени – это убийство графини Корона… Да! Твоего Брюно радостно встретят в префектуре! Вторая – это приговор, вынесенный ему в Кане, и до сих пор не отмененный; и наконец, третья, самая прочная, – это приговор, вынесенный его жене…

– Ба! – перебил его Трехлапый. – Баронесса Шварц больше не его жена!

– Он никогда не переставал любить ее.

– Вы уверены? Опустите немного локоть.

– Я в этом уверен.

– Целых семнадцать лет! Какое постоянство!

– Не перевелись еще трубадуры! – заметил Лекок.

Слова эти он произнес уже совсем иным голосом.

И без промедления, словно с этой минуты он стал находить удовольствие в разговоре, он продолжал:

– Если бы мы с полковником не направили его по ложному следу, не подставили ему Шварца, кто знает, какие шаги сумел бы он предпринять против нас? Но не будем забывать, что он мужик, деревенщина. Он сумел избежать виселицы в Лондоне, также как и каторги во Франции. Но куда ему до таких джентльменов, как мы с полковником! Здесь голой силой не обойдешься. Все время держа его на расстоянии, мы пустили ему в глаза целый воз песку: барон Шварц был в Кане в ночь ограбления, Мэйнотт знал об этом; год спустя у барона Шварца было уже четыреста тысяч франков, и он женился на Жюли. С одной стороны, эта женитьба спасала Жюли. У Жюли родилась дочь. Может быть, она любила своего нового мужа…

– Черт побери! Будь я на его месте, у меня бы все нутро сгорело при одной лишь мысли об этом!

– Всегда найдется свой ньюфаундленд, Монтионовская премия… словом, дураки!

Разумеется, господин Лекок отнюдь не считал себя дураком. Но блестяще сыграв роль, позволившую ему незаметно устроить проверку Трехлапого, он тем не менее не смог сдержать победной радости, оказавшейся сильнее многолетней привычки лицемерить. Лекок с трудом подбирал слова, стараясь скрыть охватившее его крайнее волнение. Однако речь его постепенно становилась невнятной, а дрожь, сотрясавшая все его тело, опровергала его велеречивое красноречие.

Голос его стал блеющим – верный признак того, что он излишне много говорил; во всех его движениях появилась лихорадочность, отнюдь не связанная с желанием поскорей высвободиться из стальной ловушки. В непроглядной тьме от Лекока повеяло угрозой. Но похоже было, что Трехлапый не замечал признаков надвигающейся опасности. Он работал сосредоточенно, не отрывая взора от рукавицы. Но откуда же надвигалась гроза?

Вот уже целую минуту свободная рука Лекока более не утруждала себя. Она по-прежнему сжимала талию калеки, но направление ее усилий изменилось, она перестала поддерживать Трехлапого на весу. Изменения происходили постепенно и совершенно незаметно: это была проверка. Без могучей поддержки Лекока безногий калека должен был бы упасть и распластаться по полу, раскинув свои омертвелые ноги. Трехлапый же остался стоять!

Вот почему Лекок вдруг стал таким болтливым: так чаще всего поступают те, кто хочет скрыть сильное волнение. И вот почему, пока он говорил, голос его менялся и дрожал.

Что за человек выдавал себя за Трехлапого? Ради каких неведомых целей он освобождал его пойманную в капкан руку?

Скорей всего это был некий неведомый друг, ибо вряд ли враг стал бы проделывать ту работу, которую исполнил Трехлапый: с его стороны это было бы чистейшим безумием. Впрочем, философия господина Лекока и ему подобных значительно отличается от общепринятой, и им не чужды сомнения.

Внезапно в мозгу Лекока блеснул свет. Существуют призраки, чье появление, словно молния, ослепляет того, кому они являются. Призрак Андре Мэйнотта, возникнувший в кромешной тьме кассы Шварца, ослепил взор Приятеля-Тулонца.

Постоянно чувствуя на своей талии давление сильной руки, Трехлапый, возможно, и не догадался об обмане. Он вновь закашлялся, словно желая привлечь внимание к последним словам-признанию Лекока, а затем произнес:

– Патрон, с вас причитается, работа окончена.

Бывший комиссар полиции и советник действительно услышали металлический скрежет разомкнувшейся латной боевой рукавицы. И сразу же следом сдавленный голос прокричал:

– Получай! Вот тебе за работу!

Несмотря на данное обещание, оба свидетеля устремились к решетчатой двери и попытались ее открыть. Инстинкт, обостренный долгим ожиданием, подсказал им, что Лекок, оказавшись на свободе, тут же попытается заколоть Андре Мэйнотта.

И они не ошиблись.