— Мы услышали за дверью какое-то движение, потом из глубины квартиры голос Никольского: входите, дверь не заперта...

Дэвид тронул дверную ручку, действительно — не заперто, резко распахнул дверь, и... сразу же выстрелы! Дэвида отбросило, он закрыл меня своим телом, но у Никольского была еще возможность... расстрелять и меня.

— Но, увидев женщину, он растерялся и стрелять не стал, — подсказал, что было дальше, Профессор.

— И тогда выстрелила в него я, — теперь голос Фелиции был ровен и обыден, словно она рассказывала о чем-то совсем заурядном и привычном. — Он упал. Дэвид был мертв. Я опустила его на пол и вошла в первую комнату, потом бросилась в соседнюю — зеленого атташе-кейса нигде не было. Тогда я вытащила из квартиры тело Дэвида, устроила его на переднем сиденье нашей машины и уехала. На выезде из тупика, где находится библиотека, мы чуть было не столкнулись с Николаевым, он ехал к Никольскому...

Мне кажется, Николаев понял, что Дэви мертв, — помедлив, продолжала она.

— А вас он не узнал?

— Он никогда раньше меня не видел. Кроме того, в Бейруте я всегда ношу большие черные очки и покрываю голову черной шиитской косынкой.

— Так где же теперь бумаги Никольского, черт побери?! — вдруг взорвался Профессор, словно только и думал об этом на протяжении всего ее рассказа.

Фелиция опустила голову.

* * *

...Я встал было из-за стола, собираясь ехать в посольство, как зазвонил телефон. Звонок его почему-то показался мне тревожным. Конечно же, сказывалось нервное напряжение — результат пережитых мною в это утро событий!

Помедлив, я осторожно снял трубку и поднес ее к уху, не говоря привычное «алло». На другом конце провода слышалось чье-то дыхание. Несколько секунд мы оба молчали, потом на другом конце провода все-таки не выдержали.

— Алло. Алло! — услышал я знакомый голос. Это была баронесса.

— Слушаю, Мария Николаевна, — отозвался я.

— Мои люди, охранявшие вас, говорят, что вы доехали нормально. Вы уж не обессудьте, что я забыла вас предупредить... Сами понимаете мое состояние... — Я услышал вздох: — Так что извините... Ради Бога, извините меня, господин писатель, я бы на вашем месте просто умерла от ужаса, если бы за мною через весь город гнались бандиты, как мои люди...

...Пограничники в проходной посольства встретили меня как дорогого гостя.

Я уселся на диванчик, положил кейс себе на колени и быстро набрал — сначала на одном, а потом и на другом кругляшах шифрозамков цифру 861. Крышка тихонько щелкнула и открылась, взгляду моему предстали коричневатые, изрядно потертые канцелярские папки.

От волнения у меня потемнело в глазах, бросило в жар, задрожали руки. Если передо мною были документы, относящиеся к «делу Азефа», — это действительно было настоящим богатством.

Никогда еще в своей водительской жизни я не заглядывал так часто в зеркальце заднего обзора, выискивая в тесном уличном автопотоке подозрительные машины. Никогда еще я не вел машину так стремительно и дерзко, как в этот раз. Никогда еще путь от посольства до дома, в котором жил, я не проделывал так быстро.

Я не стал загонять машину в гараж и, бросив ее у единственного нашего подъезда, кинулся к лифту.

К счастью, он был свободен и стоял внизу, иначе я просто взбежал бы на шестой этаж вместе с кейсом.

Ворвавшись домой, я запер дверь изнутри — и на ключ, и на цепочку, и даже на небольшой, скорее декоративный, чем действительно имеющий какое-нибудь серьезное значение, засов. И только усевшись перед раскрытым на моем письменном столе кейсом, перевел дух Я был в квартире один, наружная дверь заперта, браунинг Никольского, снятый с предохранителя, лежал у меня под рукой, и в его обойме, я знал, были еще патроны.

Папки в кейсе оказались строго пронумерованы, и на обложке каждой проставлены даты: годы, а в некоторых случаях и месяцы. Тут же отмечалось — по старому или новому стилю.

Я выбрал из них папку, обозначенную 1902—1903 годами, и погрузился в ее содержимое.

ГЛАВА 21

Был июль 1902 года, когда Евно Фишелевич Азеф с разрешения Зубатова прибыл в столицу Российской империи. Петербург был душен и пуст. Всякий мало-мальски обеспеченный чиновник или интеллигент-разночинец превратился на летние месяцы в дачника и отправился вместе с семьей и прислугой (у кого она была) куда-нибудь в лесные, озерные края в дальних окрестностях столицы. Люди посолиднее, посостоятельнее выехали на взморье, дышать смесью морского и соснового воздуха, или в собственные имения на просторах обильной и гостеприимной матушки-Руси в старинных дубравах и необозримых золотисто-васильковых полях. Иные отбыли в калмыцкие степи — на кумыс, а иные отправились за границу — очищать организм лечебными водами Висбадена и других модных курортов.