Читаем Чернее черного полностью

– Смотри у меня, – пригрозил Рух и выпрыгнул из саней. Обоз тут же погрузился в настороженную зыбкую тишину. Народишко принялся гадать, кто выбран жертвой и кому придется беспричинно страдать. Семыга выматерился и срочно побежал разведывать дорогу. Ну как разведывать… Уйдет вперед на десять шагов, носом покрутит, око единственное пощурит и опрометью назад. Шутка ли, Гиблые леса вокруг, место проклятое и страшное. Пускай самый краешек и самую паскудную нечисть мороз загнал в подземные укрывища до самой весны, но расслабляться здесь смерти подобно. Все здесь чуждо человеку и человеческому. Издревле как повелось – по теплу в Гиблые леса ни ногой, хотя всякому ведомо: и дичи, и гриба, и ягод тут хоть задницей ешь. Но надо выбирать – или ягоды с грибами, или целая задница. Нет, есть, конечно, бедовые головы, сбиваются в ватаги, уходят в гнилые черные чащи на поиски несметных сокровищ, о которых столько сказок рассказывают. Про башни со ступенями из чистого серебра; про горшки, выросшие из земли и полные старых позеленевших монет; про чудские могильники; про лося с золотыми рогами; про озеро с дном, усыпанным самоцветами; про места древних битв; про древние развалины посреди бескрайних лесов. Дураки сказки любят. Иные даже и возвращаются – ополоумевшие, запаршивевшие, с отросшими клешнями и щупальцами. И в сказки отчего-то верить перестают… Рух сам за всю свою длинную и горемычную жизнь далеко в Гиблые леса не ходил. Вроде и страсть как интересно на чудеса поглядеть, а вроде наоборот…

Рух поравнялся с идущим во главе обоза Ефимкой. Мавка, истинное дитя леса, шагал легко и бесшумно, невысокий, Бучиле примерно по грудь, ладный и стройный, одетый в полушубок и меховые штаны. Одежда скрывала самое главное отличие от обычных людей – прозрачную кожу на спине, открывающую на обозрение кости и потроха. Удовольствие от созерцания так себе. На плече короткий лук из дерева, рога и жил, у пояса нож и короткий топор. Землистые волосы, забранные в пучок, напоминали свитые древесные корешки. Лицо с зеленовато-коричневым оттенком словно вырублено из осинового полена, черты резкие, грубые, неестественные, отталкивающие и привлекательные одновременно.

– Ну чего, как обстановка? – нарушил молчание Рух.

– Сам не видишь, Тот-кто-умер? – Мавка не изменился в лице. – Если мы до сих пор живы, значит, Ваэр-тэн-ваар принял нас.

– Кто?

– Ваэр-тэн-ваар, Великий Отец. – Ефимка повел рукой. – Вы называете его Гиблым лесом. Потому что боитесь его.

– А будто не надо? – удивился Рух. – Я сколько себя помню, отсюда только и лезет всякая опасная мразь. Прости, не в обиду.

– Страшись обидеть не меня, страшись обидеть Великого Отца, – отозвался Ефим. – Старики учат, что Великий Отец ничего не прощает. Оттого мои ноги дрожали. Я вернулся спустя четыре зимы, и он меня не убил, а может, просто ему плевать на меня, – в голосе мавки послышалась горечь.

– Мавкины сказки, – фыркнул Бучила и невольно поежился. В лесу сразу стало как будто темней. – Просто лес. Страшный, темный, набитый нечистью до самых краев. Остальное игра воображения не обремененных образованием дикарей. Опять не в обиду.

– Это не так, – возразил Ефимка. – Ваэр-тэн-ваар не обычный лес, ты знаешь это и сам. Он живой. Он наблюдает. Он и не злой, и не добрый. Он просто есть. И дает приют тем, кто почитает его. Своим детям. И маэвам прежде всего.

– Маэвам, – нараспев повторил Бучила. – Люди-то вас просто мавками кличут. Наверно, не нравится?

– Нам все равно, – пожал плечами Ефимка. – Разве тебе интересно, как тебя называют мыши? Вот и маэвам не важно, что люди о них говорят. Мы живем тут с тех пор, как растаял Великий лед и ушла большая вода, какое нам дело до каких-то людей? Вы пришли и уйдете, а мы останемся. И останется Лес. Здесь наш дом.

– А зачем тогда из дома сбежал? – спросил Рух.

– Маэвы свободны, – гордо отозвался Ефимка. – И сами выбирают свой путь. Или путь выбирает нас. У Ефима появились кровники, и ему пришлось уйти к людям.

– Набедокурил немножко? – усмехнулся Рух. Для мавок кровная месть священна и тянется на целые поколения, переходя от отца к сыну, пока плата не будет взята. Взаимная резня, выкашивающая целые племена, обычное дело у них.

– Случилась ссора из-за прекрасной маэвы, – пояснил Ефимка. – Умерли двое, а Ефим остался живой. Родичи тех двоих поклялись отомстить.

– А твои родичи?

– У Ефима никого нет, – понурился маэв. – Так уж случилось. Иначе бы Ефим не ушел. Придет время, и Ефим вернется, прекрасная маэва с глазами цвета ольховой коры ждет его возле ручья.

– Так ее, поди, замуж уж выдали, за какого-нибудь жирного старика.

– Значит, он умрет, – просто сказал маэв и вдруг замер, уставившись куда-то наверх.

– Что там? – спросил Рух, не наблюдая ничего, кроме шишек и еловых лап.

– Левее сломанной вершины.

Бучила присмотрелся и увидел свисающую с голой ветки замысловатую плетенку из хвороста.

– Рядом селение. Маэвы предупреждают, – обронил Ефим.