Читаем Чëрная звезда полностью

Печальное возвращение ждало братьев, надо полагать: сестра в могиле, а семейное богатство — вообще неизвестно где, спрятанное надежно и, судя по всему, навсегда.

Ее портрет висел в большом зале над камином, как раз там, где до него красовались дедушкины шпаги. Должно быть, его написали незадолго до смерти. Что и говорить, импозантная молодая особа: волосы на висках все в кудряшках и уложены, как уши у спаниеля; платье похоже на бабу-на-чайник — шелковое и все в цветочках, кружевах да лентах. На груди сверкает сапфир, на шее и в ушах — бриллианты, а на пальце — громадный квадратный рубин в золоте. Вот ведь жалость, думала я, что привидению суждено теперь всю жизнь являться босиком и в ночной сорочке вместо этого цветочного великолепия со шлейфом.

Хотела бы я на нее посмотреть… пусть даже и в сорочке.

Но мы так с ней и не встретились: я бездарно делила свою жизнь между школой и маминой кухней, где училась стряпать и печь, да еще отцовской кузницей, где слушала про свойства металлов и про то, какие удивительные машины отец бы изобрел, будь у него хоть немного золота. А по воскресеньям миссис Бандо рассказывала мне о балах, приемах и охотах, которые закатывали в замке во времена сэр-Оуэновской юности, — о танцах в Длинной Галерее и ужинах в Большом Зале, человек на полсотни, а то и больше.

Иногда, казалось, я даже различаю эхо их шагов… но миссис Бандо сказала, это просто крысы.

И все равно я была совершенно уверена, что замок Комлех всего лишь дремлет в ожидании того благословенного часа, когда истинный хозяин вернется и снова подарит ему жизнь. Но он все не приезжал и не приезжал, а потом, когда, мне стукнуло пятнадцать, и вовсе умер.

Сияющим осенним утром, ласковым и теплым, как часто бывает в сентябре, миссис Бандо постучалась к нам в дверь — как была, прямо в фартуке. И с совершенно зареванным лицом, обычно таким приветливым и круглым от улыбок. Дух она перевела лишь после того, как Мам усадила ее перед огнем с чашкой доброго чаю с щедрой порцией молока.

— Ну-ну-ну, Сьюзан Бандо, — приговаривала Мам как можно добрее и ободрительнее, — расскажи-ка нам, что стряслось. Ты выглядишь так, будто только что повстречала Комлехское привидение.

Миссис Бандо отхлебнула чаю.

— Ну, в некотором роде так оно и есть. Конец дому Комлехов пришел, вот что я вам скажу. Сэр Оуэн мертв, состояние все проиграно. Лондонский дом продан в уплату долгов, а усадьбу обещают закрыть и слуг всех разогнать. И куда я, спрашивается, пойду, в моем-то возрасте?

И она снова принялась плакать. Мам утешительно похлопала ее по руке.

Что до меня, то я выбежала из дома, промчалась по улице, через каменный мост и дальше, в регулярный сад, где и проплакала весь остаток дня вместе с павлинами, скорбно оравшими в соснах, горюя по Комлеху, который теперь точно умрет.

Осень валилась в зиму, а я гадала, почему же мистрис Комлех не явилась людям и не открыла, куда она девала родовые сокровища. Уж конечно, плачевное состояние усадьбы должно бы печалить ее не меньше, чем меня. Может, она бродит сейчас одна по пустому дому, тщетно ожидая, что кто-нибудь придет и поговорит с ней? И обязательно ли этому кому-то быть из настоящих кровных Комлехов, хозяев этой земли? Или, может, ей все равно — достаточно хотеть увидеть и суметь услышать?

Вдруг это могу быть я?

Ну, раз уж мысли мои приняли такое направление, делать нечего. В воскресенье перед церковью я запаслась свечой, магнитом и ломом, а с ними твердой решимостью прояснить уже наконец этот животрепещущий вопрос. Не прошло и часа, как я уже стояла посреди Большого Зала (в порванной юбке и с синяком на локте, зато ужасно гордая собой) и любовалась, как тени трепещут в свете свечи. Шел ноябрь, и в доме было холодно и сыро, как в пещере. Я кралась из комнаты в комнату, мимо укутанных в чехлы столов и стульев, шкафов и буфетов, мимо окон, ревниво задернутых шторами, обросшими пылью так, что и меховое манто обзавидуется. Вот уж идеальные угодья для призраков — и ужас какие грязные, прямо сердце разрывается! Но хоть я и встала на ту самую ступеньку, где убили мистрис Комлех, и позвала ее трижды по имени, во весь голос, призрак мне так и не явился.

Внутрь я больше не совалась. Когда весной степлело, я снова стала бегать в заросший сад усадьбы, стоило только улучить часок от домашних дел. Я сидела там и мечтала, и мечты мои были что-то совсем не такие, как у других девчонок — те все больше про мужа, да про маленький домик, да про кучу детишек у очага. Пролив несколько галлонов слез, я более-менее смирилась с тем жестоким фактом, что кузнецовой дочке, чье образование ограничивается деревенской школой, никогда не стать инженером. Зато я могла играть на любом заводном инструменте, до какого только дотянусь, и это немного утешало… хотя для практики у меня был только рекордер, да и тот принадлежал церкви.