Читаем Чëрная звезда полностью

Битва перешла в бойню. История утверждает, что под палящим полуденным солнцем полегли сорок тысяч человек. В арьергарде Красс и его советники беспомощно наблюдали за гибелью армии. Окулюс[29], установленный в орлином штандарте, передавал картинки с фронта по проволоке в ставку: песок; сеча; еще песок; надвигается бронированная катафракта — между прочим, она легко дышит через маски, пока римские легионеры хватаются за горло, кашляют и валятся наземь.

— Мы еще не проиграли! — заверял Красс советников.

Тут в линзе окулюса возникло лицо, характерно увенчанное парфянским чубом и хохочущее. Лицо это обратилось к ним, глумливо и на ломаной латыни:

— Полководец, прячущийся за собственным войском, — уж точно не отец бравого Публия, которого мы только что сбили. Нет здесь отца этого храброго юноши, а то бы он вышел и сразился с нами!

Передав это оскорбление, парфяне пристрелили двоих из проводоносцев — шеренги мальчиков, которая, растянувшись через пустыню, высоко держала проволоку для окулюса на раздвоенных шестах, чтобы устройство могло беспрепятственно передавать изображение. Провод оборвался, и линза перед Крассом погасла. Очевидно, парфяне захватили священную римскую аквилу.

Говорят, что в этот миг — утратив не только родного сына, но и золотой орлиный штандарт, символ неодолимой военной мощи Рима, — Красс совсем пал духом.

Плутарх[30], в частности, замечает, что когда один из центурионов сообщил, говоря об окулюсе: «Линия перерезана», — Красс словно бы в трансе ответил: «Да, ножницами Атропос»[31], — подразумевая под этим саму судьбу, способную в одночасье оборвать смертную жизнь и изъять каждого из нас, одного за другим, из ткани бытия.

Вот в таком мрачном настроении находился в тот миг Красс. Очевидным образом побежденный, он скомандовал отступление.

Римляне бежали с поля под прикрытием немногих оставшихся дирижаблей. Парфяне ликовали. Несколько тысяч человек устремились назад, в Зевгму, разбитые, едва живые, страдая от мучительной жажды; многие падали на песок, чтобы никогда больше не подняться. И много прошло часов, прежде чем остатки римской армии достигли стен города.

А ночью эти самые стены окружили парфяне. Их легкая авиация кружила над Зевгмой, готовая сбросить зажигательные бомбы. Вестник, приладив длинный мегафон к своей противопылевой маске, передал в ставку командования: «У вас есть одна ночь, чтобы оплакать сына». Все легионеры и оксилиарии[32], сгрудившись среди пожитков, оставленных в лагере их погибшими друзьями и соратниками, слышали это и сетовали, что никому, видать, не суждено встретить закат следующего дня.

Красс не стал тратить время на ободрение и увещевание своих главных советников. Гнев захлестнул его с такой неотвратимостью, что полководца едва хватило на несколько рассеянных слов («Крепитесь, Рим смотрит на вас!» — вроде бы бросил им Красс), после чего он повелел своим ликторам безотлагательно взять штурмом кастрюлю с оракулом и представить пред очи его всех Минервиных девственников, которых он намеревался самолично допросить, оскопить и прирезать.

Девственников (с лицами весьма перепуганными и смиренными) вскоре привели. Их бросили на пол и приставили им к горлу острые концы гладиев[33], и в таком положении Красс их с пристрастием допросил. Отроки поклялись, что никоим образом не влияли на вычисления машины и что более того, на них никоим образом и нельзя повлиять, раз уж злосчастную монету благополучно извлекли из механизма.

Тогда Красс, уже почти синий от горя и ярости, сказал им:

— Вы утверждаете, что машина работала безупречно. И тем не менее от двенадцати когорт остался ровным счетом пшик — так, несколько дезертиров на весь лагерь. Священное знамя нашего народа, аквила, — в руках неприятеля. Слава республики поругана. Если грядущие поколения и вправду будут помнить мое имя, так только запятнанное стыдом позорного разгрома, не менее ужасного, чем при Каннах или в Кавдинском ущелье[34]. Так поведайте же мне, инженеры, с какого адского перепугу я должен считать сие пророчество безупречным? Или это мстительная тень убиенного Фурия вернулась вставлять мне шпильки в колеса?

Минервины девственники сбились перед ним в стадо, обмениваясь паническими взглядами и не решаясь заговорить, однако острия гладиев настойчиво побуждали их к самовыражению, и главный среди них сумел взять себя в руки. Вот что он сказал (и по ходу речи лица обступивших его солдат мрачнели все больше от понимания того, какая судьба их всех ожидает):

— Господа… консул… и вы, ваши сиятельства! Если вы всех нас поубиваете, гибель наша будет безвинной и напрасной, ибо мы производили все вычисления как положено. Обратите внимание, что и мы не избегнем общей участи. Если окажется, что положительный ответ машины завел нас в ловушку, нас тоже ждут меч парфянский и дрот.