Читаем Чëрная звезда полностью

Пустынная ящерица, чарующая взор, стремительная и в бегстве, и в атаке, может достичь полной зрелости только в самых суровых условиях, в жесточайшей из пустынь, лишенной благодатных рос, нещадно палимой солнцем. Таким же был и Марк Фурий Медуллин Махинатор — изобретатель механического оракула. Не доведись ему вырасти в крайних муках и лишениях, может, он никогда и не открыл бы стохастикон, принесший великому Риму столько побед и столько горя.

Но не для этого пришел он в мир. Марк Фурий происходил из досточтимой ветви семейства Фуриев, подарившей народу Рима не одного трибуна. Говорят, дом его отца вполне соответствовал цензу, и когда бы не обстоятельства, Марк мог бы в будущем претендовать на более чем достойную должность. Некоторые утверждают, что рождение его сопровождалось многими знамениями: в небе над Бруттием[11] являлись огненные щиты, а пифия весь этот день безбожно стонала и выла и пророчествовать не желала, когда же к ней приступали, верещала и корчилась на Пупе Юпитера, как обезьяна. Один из децемвиров[12] обнаружил, что Сивиллины книги, где содержатся все гражданские ритуалы и правила жертвоприношений, в одну ночь поросли бородавками: страницы в них обметало, как сыпью. Верить подобным россказням, впрочем, не стоит: суеверный люд вечно несет всякий вздор, стоит ему лишь прослышать о возвышении того или иного лица.

А вот что нам доподлинно известно, так это что Марк Фурий дожил до десяти лет без каких-либо злоключений, но и без малейшего признака гения. (Во всяком случае, в источниках нет на то никаких указаний.) Через четыре года после него мать Марка Фурия разрешилась девочкой, чье имя до нас не дошло, хотя упоминания о питаемой к ней братом любви поистине многочисленны. Нет оснований предполагать, что в доме что-то было не так: там царили мир и гармония, хотя за его стенами тираны то и дело захватывали Рим, и палаческий меч косил несметные толпы народу. Внутри же сих благословенных стен бушевали лишь такие бури, что смущают покой дитяти, но легко забываются взрослым мужчиной: мяч укатился под обеденную софу, и его никак не достать; крошка-сестра стащила сладкие фрукты с алтаря, а наказали его, Марка; или вот, скажем, докучные учителя. Впоследствии он утверждал, что уроки свои любил, особенно математику, ибо в ней были законы, которые его утешали, и аксиомы, в которые можно было просто верить — как в материнскую любовь к нему, воспринимаемую как незыблемая данность, или в отцовское милостивое властительство надо всем домом, приятное, справедливое и абсолютное.

Так вот, когда Марку Фурию минуло десять, в доме случился пожар. В те времена проводку к лучшим домам Эсквилия только-только подвели. Она висела на улице, на шестах, открытых и погоде, и природе с ее вредителями, так что провода часто искрили и служили причиной возгораний. В общем, однажды ночью Марк пробудился от того, что крыша в доме занялась, а кругом метались слуги, крича: «Воды! Воды!» Сезон стоял засушливый, так что в цистернах влаги было совсем мало, а в имплювии[13] — так и вовсе ни капли. Все домочадцы в панике носились по комнатам. Мальчик выбежал в атриум и мигом смекнул, что всем нужно немедленно покинуть здание, пока не обрушилась крыша. Он тут же схватил за руку мать и вытащил ее из дома на улицу.

На момент пожара великий Красс, вскоре обретший славу самого могущественного и самого алчного человека в Риме, находился еще только на стадии стяжательства. А одним из источников обогащения была так называемая помощь погорельцам в спасении имущества. Или, если называть вещи своими именами, шантаж и вымогательство.

Не успел дым пожарища взмыть над городом, как рабы Красса уже засекли его со своего наблюдательного поста. Специально для этого они торчали на вершине Палатинского холма, оглядывая горизонт в ожидании, не пошлют ли боги хозяину чем еще поживиться. Они затрубили в клаксоны, извещая своего господина о скорой добыче, и помчались к месту происшествия на своей таратайке, груженной канистрами с водой, шлангами и воронками.

Когда юный Марк с матерью выбежали на улицу, таратайка как раз затормозила на безопасном расстоянии, вся красная с виду, так как в ее полированной меди отражалось бушующее пламя. Отец мальчика гневно препирался со свежеприбывшим Крассом, набивавшим цену, за которую он согласится вступить в борьбу с огнем. За то, чтобы рабы открыли хотя бы первую канистру, оборотистый гражданин благословенного Рима требовал двести тысяч денариев.

Глядя, как горит его дом, а с ним и все накопленное за годы жизни добро, отец восклицал, что не может уплатить такую сумму, что она его уничтожит, что они зря теряют время в спорах. Красс в ответ дружелюбно сообщал, что это только начало и что каждая новая канистра воды, использованная для тушения пожара, встанет клиенту еще в сотню денариев.