Читаем Черная вода полностью

Мамочка – просто красавица, на лице ни морщинки, глаза ясные – и, конечно, этот нелепый в претензии на царственность начес, которым так увлекалось их поколение.

И папочка – интересный и худощавый! а волосы у него, вот ведь дела, волосы густые и кудрявые и, как у самой Келли, каштановые с медным отливом, они давно уже такими не были.

Она любила своих родителей, конечно же, любила всю жизнь, а теперь в полной опасностей зрелости любила еще сильней, но как рассказать об этом? как найти слова? как правильно выбрать время?

Мамочка, папа, послушайте, я люблю вас, вы знаете, что я не теряю надежды, пожалуйста, не дайте мне умереть, я люблю вас, хорошо?

С визгом и хохотом бежала она в беленьких носочках по колкому бабушкиному ковру, на ходу скинув новые лакированные туфельки, а сзади ее уже подхватывали ловкие, сильные руки, подкидывали высоко вверх, и каждый раз – удивление: какие же сильные эти руки, руки мужчины, а он громко кричал: это кто такой? это кто такой? что за ангелочек к нам пожаловал? – поднимая визжащего и брыкающегося ребенка над головой, руки его при этом слегка дрожали, и девочка потом слышала, как мама и бабушка ругали его, напоминая про высокое давление, и вообще что за глупости, ты мог бы ее уронить.

А он ей подмигивал. Дедушка очень любил ее.

И вот сейчас ее пронизал холод, и невыразимый ужас сковал сердце, ведь если черная вода зальет ей легкие и она умрет, то родители и бабушка с дедом не вынесут известия о ее смерти.

Боже мой, нет, не допусти. Это невозможно.

Они так любят Келли, они не переживут.

И тут вдруг вспомнила с некоторым облегчением: дедушка Росс умер, значит, хоть его можно исключить.

Может, и бабушке не стоит говорить? Келли не видела в этом необходимости, действительно не видела.

Мамочка, ты ведь понимаешь меня, правда?

А ты, папа?

О 'кей?

Повсюду на Грейлинг-Айленде росли, почти стелясь по земле, дикие розы, цветущие кусты диких роз, розовато-лиловые лепестки и коварные колкие стебли; следя за игрой мужчин в теннис, Келли машинально провела рукой по розам, наткнувшись на острые шипы. Что это? Rosa rugosa или rosa virginiana?

Куда ни глянь, повсюду дикие розы. В цвету. Красиво обрамляют серовато-коричневый берег.

А их плоды, похожие на крошечные сливы, тоже красивые, они словно налиты кровью, в их облике есть что-то неуловимо чувственное. Келли потрогала и их, ощупала кончиками пальцев, вонзив поглубже ноготки.

Ягоды роз, сказал Сенатор. Он говорил о них с видимым удовольствием, его бабушка настаивала эти плоды и поила семью душистым чаем, а Келли любит такой чай? цветочный чай теперь становится все популярнее, так, кажется? бабушка, как ему помнится, варила из розовых лепестков варенье, а из розовых плодов джем. Впрочем, может, он что-то путает.

Из роз, а может, из смородины. Или из черники.

На кухне Баффи, высыпав с легкой гримаской в сосуд лед, проговорила:

– А вы с Сенатором поладили, – и усмехнулась. Келли Келлер тоже улыбнулась, почувствовав при этом, что вся заливается краской, и пробормотала «ну как сказать» и замолчала; в тишине зазвенела, ударяясь о дно пластикового сосуда, новая порция ледяных кубиков, а затем Баффи сказала одну вещь совершенно в ее духе, с Баффи никогда толком не ясно, куда она гнет, то ли это озорная шутка лукавой сообщницы, то ли предупреждение, то ли ядовитый укол, что уразумеешь лишь с запозданием, то ли всего лишь констатация факта. – Не забудь, – сказала она, – что он голосовал за помощь контрас.

Келли? Келли? Иди сюда.

Она вдруг стала слышать его голос.

Он кричал где-то совсем близко, дергал дверцу со стороны водителя, автомобиль сотрясался от его толчков.

Она хотела ответить, но рот тут же заполнила вода, она затрясла головой, отплевываясь, я здесь, я здесь, помоги мне, пыталась подтянуться, дрожа от напряжения, на левой руке с небольшой, но хорошо развитой мускулатурой предплечья, тело ее сотрясала дрожь от этого усилия, сколько это продолжалось? минуты? часы? время тонуло в черной воде, о том, что оно не стоит на месте, можно было догадываться только по неуклонному подъему уровня воды, методичному и безжалостному, и еще слышалось тиканье ручных часов, сможет ли Сенатор разглядеть ее? в этой кромешной тьме?.., в этой западне, ловушке, гробу, как это называлось, она уже не помнила, ее здесь всю сжало, смяло, стиснуло, иначе она бы не поместилась в этом закутке, ее позвоночник скрючило.

Теперь, когда она очнулась, боль в голове стала нестерпимой. Светящиеся пятна расползались у нее перед глазами, словно раковые опухоли. Похоже, кожа лица потеряла чувствительность, она уже давно сложила губы трубочкой – судорожно тянулась к воздуху, заглатывала его, а пузырь, наполненный живительным газом, уносило тем временем все дальше, он дразнил ее, словно был живым и жестоким упрямцем, и, покачиваясь, плыл то в одну сторону, то в другую, потом снова возвращался, и она из последних сил с рыданиями тянулась к нему.

Я здесь. Я здесь. Здесь!