Из миссий из-под железных крыш слышны туземные гимны; в мрачных несторианских храмах звучит древняя литургия; тонзура и тюрбан; барабанный бой и перезвон бесчисленных колоколов из потемневшего серебра. А за горами, на низком берегу, там, где живут туземцы ванда, где джунгли тянутся до самого моря и куда никогда не пристают корабли, царят другие обычаи, совершаются иные, более древние и таинственные обряды. По лесам разбегаются погруженные во мрак заросшие дорожки, запретные тропы, где часовых заменяет неприметная на вид, сплетенная из травы гирлянда, которую как бы невзначай повесили между стволами соседних деревьев. Там, в глухой чаще, стучат в барабаны, творят заклинания и танцуют одетые в маски туземцы — там прячутся тайна и смерть.

Фанфары и трубы, барабанная дробь. Через весь бульвар Амурата, от левантийского кафе до индийской аптеки, протянулось трехцветное полотнище; под ним в своем «ситроене» на закладку Императорского института гигиены проехал Сет; по главной улице прошел, подымая пыль, духовой оркестр императорской гвардии.

Глава 5

К югу от дворца, между кухнями и забором, находился большой пустырь, где обычно забивали быков для званых обедов. Теперь там стояла небольшая виселица, которой пользовались лишь в тех случаях, когда следовало наказать кого-то из нерадивых придворных. Этим ясным солнечным утром на пустыре никого не было, если не считать небольшой группы чернокожих, которые с озабоченным видом собирались возле Управления однолетнего плана, да одинокой дворняги, которая грызла свой собственный хвост, лежа в тени, отбрасываемой двумя повешенными, что лицом к лицу, на высоте десяти футов вращались под перекладиной-один вполоборота на восток, другой — на запад.

Министерство модернизации разместилось в часовне покойной императрицы — круглом здании с крышей из рифленого железа и бетонными стенами, увешанными красочными плакатами, где европейские и американские фирмы рекламировали станки, модные туалеты, туризм. Возле этих плакатов вечно толпился народ, а сегодня к зевакам, которые, как обычно, стояли, тупо уставившись на рекламу, присоединились еще пять-шесть солидного вида людей в синих хлопчатобумажных плащах, надевавшихся в Дебра-Дове по случаю траура. Родственники двух преступников, казненных за казнокрадство и клятвопреступление, они пришли к виселице, чтобы, по обычаю, подергать повешенных за пятки, и, потрясенные, остановились возле плакатов, знаменующих собой начало Прогресса и Новой Эры.

На двери висела табличка на арабском, сакуйю и французском языках:

МИНИСТЕРСТВО МОДЕРНИЗАЦИИ

Верховный комиссар и генеральный инспектор

БЭЗИЛ СИЛ

Финансовый директор

КРИКОР ЮКУМЯН

Внутри еще стоял едва различимый запах ладана и оплывающих свечей; в остальном же бывшая часовня стала совершенно неузнаваемой. Перегородка разделяла ее на две неравные части; в большей находился кабинет Бэзила, где не было ничего, кроме нескольких стульев и заваленного бумагами и картами письменного стола с телефоном. На меньшей же половине, которую занимал господин Юкумян, было несравненно колоритнее: вся его финансовая деятельность ограничивалась двумя-тремя тонкими тетрадками, исписанными цифрами и какими-то каракулями, зато личность финансового директора в полной мере проявлялась во всей обстановке — и в старом красном плюшевом диване, который он облюбовал себе в одном из дворцовых покоев; и в разбросанных по углам предметах туалета; и в висящих на стене парижских фотографиях, а также в объедках на эмалированной тарелке, в дезодоранте, окурках, плевательнице и маленькой спиртовке, на которой в медной кастрюльке постоянно варился кофе. Господин Юкумян имел обыкновение, приходя в кабинет, снимать обувь; поэтому если у окна стояли высокие кожаные ботинки с эластичными задниками, это означало, что финансовый директор находится на своем рабочем месте.

В вестибюле, в ожидании вызова, собирались туземцы-рассыльные, без чьих услуг Министерство модернизации пока что обойтись не могло.