Читаем Черная башня полностью

После такой демонстрации отказ от питья выглядел оскорблением. Контессина была готова вмешаться и приказать Мадаллене выйти вон, а Козимо снова потянулся к бокалу. Мадаллена опередила — она выхватила бокал из-под руки Козимо и сама выпила содержимое.

Дальше произошло нечто совсем непонятное.

Фредериго вскочил с яростным шипением:

— Тварь! Подлая тварь!

Его слуга метнулся прочь из комнаты, а сам хозяин хватал ртом воздух то ли от возмущения, то ли от действия яда.

Оказалось второе — уже через полчаса в доме были два парализованных тела — Федериго, способный лишь хрипеть, и Мадаллена. Она могла говорить и немного шевелить пальцами левой руки.

Слуга Федериго, которому не удалось убежать далеко, был пойман, допрошен и под угрозой применения действенных средств пыток рассказал, что налил отравленное вино в два бокала, чтобы Козимо Медичи не усомнился. Козимо с ужасом поинтересовался у Федериго:

— Вы так меня ненавидите, что готовы были погибнуть вместе со мной?

— Да… — прохрипел тот, — и я не один… И вы в семье Медичи тоже…

Козимо схватил его за горло:

— Что?! Что ты сказал?

Тот лишь презрительно усмехнулся, впрочем, яд забирал у него последние силы.

Но Козимо это уже не интересовало. Там, во Флоренции, сыновья и Лоренцо с семьей! Им могут также налить отраву!

Ничего не объясняя, он метнулся во Флоренцию. Контессина последовала за мужем, но сначала пришла к лежащей пластом Мадаллене:

— Спасибо за спасение моего мужа. О тебе и твоем ребенке позаботятся. Но почему ты просто не вылила отравленное вино? Необязательно было пить.

И получила ответ, которого ждала меньше всего:

— Теперь вы меня не продадите.

Несмотря на благодарность за спасение Козимо, Контессина не могла заставить себя простить эту женщину за потерю своего ребенка и рождение бастарда.

За Мадалленой ухаживали, ее лечил, впрочем, безуспешно, доктор, в Кареджо ездил Козимо, но не Контессина.

А немного погодя начались события, из-за которых перевернулась вся жизнь.

Нет, ни детей, ни Лоренцо не отравили, во Флоренции не нашлось своего Федериго, согласного принять яд вместе с жертвой, но и спокойствия во Флоренции долго не было тоже…

У каждого человека есть место, где он отдыхает душой. Чаще всего человека тянет туда, где прошло его детство. Из детства мы запоминаем только хорошее, даже если его было ничтожно мало. И душой отдыхаем в местах, связанных именно с детством.

Для Козимо и Лоренцо это был дом в Кафаджолло. Большой старый дом, куда Медичи любили уезжать на лето, в нем прошли лучшие месяцы, когда еще не было серьезных недругов, смертельной опасности, а все заботы сводились к тому, чтобы залезть на дерево повыше, поймать рыбу побольше, добежать быстрее… Братья не соперничали серьезно, но соревновались, как иначе двум крепким мальчишкам, которых и отец, и мать не держали взаперти и не оберегали от обыкновенной жизни.

Уже был отремонтирован маленький замок в Треббио, построена вилла в Кареджо, которую любил отец, были новые планы построек на купленной еще земле, но этот старый дом в Кафаджолло все равно манил к себе.

Иногда братья приезжали на пару дней просто отдохнуть и предаться воспоминаниям. Посидеть на лоджии первого этажа, глядя вдаль, и пофилософствовать.

После смерти отца это удавалось делать нечасто, но когда удавалось, разговор неизменно заходил о нем, его наказах, его отношении к жизни. А еще о Флоренции, о том, почему дела в городе с каждым днем идут все хуже. На сей раз Лоренцо завел речь о том, почему с каждым днем во Флоренции их противников, впрочем, как и сторонников, становится все больше.

Козимо развлекался тем, что обрывал листочки с веточки и бросал их вниз. Веточка хрустнула под его пальцами и полетела вниз.

— Человек, который сидит в яме, мало заметен и не опасен другим. На того, кто стоит на земле в полный рост, смотрят с опаской. Но у того, кто поднялся выше остальных, врагов всегда больше, чем друзей, каким бы хорошим или плохим он ни был.

— Отец всегда учил не высовываться, — напомнил Лоренцо.

— Так полезай в яму и сиди там, дрожа от страха, что тебя заметят! — неожиданно взъярился Козимо. Впрочем, он тут же остыл, примирительно продолжил: — Лоренцо, пойми, отец прав и не прав одновременно. Власть нужна, но только не крикливая в Синьории, а тихая, денежная.

— Как ее добиться? — осторожно поинтересовался младший брат, еще не пришедший в себя после взрыва всегда сдержанного и спокойного старшего.

— Она у нас отчасти есть. Если завтра закрыть флорентийскую контору банка, половина торговли и мастерских встанет. И наши враги хорошо это понимают. Потому нам до последней минуты нельзя ничего делать и говорить такого, что позволит им помешать.

— Я ничего не понимаю, кому что не позволит и в чем помешать.

— Совсем скоро Альбицци начнет нас атаковать. Он уже загнал меня в ловушку, если выступлю против войны, обвинят в противлении народу Флоренции, если за нее, то постарается обвинить в провале войны или в высоких налогах… Найдет в чем.

— Что же ты будешь делать?