Читаем Черная башня полностью

— Во Флоренции так воняет только на Понти Веккьо. На этом мосту разрешили торговать мясом, мясники понастроили лавок, а отходы сбрасывают в Арно, и кровь сливают туда же. Скоро к Старому рынку подойти будет невозможно, не только к мосту.

У ювелира, к которому пришел оценить полученные в уплату кредита драгоценные камни, Козимо услышал о Брунеллески. Старый ювелир долго щурил глаза, всматриваясь в драгоценности, потом вернул их почти с сожалением:

— Это очень хорошие камни, юноша. Вы правильно сделали, что приняли их. Если захотите оправить их заново или продать, то приносите, я найду покупателя.

— Благодарю, нет. Пока останутся лежать.

— Вы ведь флорентиец? Медичи из Флоренции. Я слышал это имя от Брунеллески.

— Вы с ним знакомы?

— О да. Он подрабатывал у меня, оправлял камни.

— О том ли мы Брунеллески говорим? Филиппо разве не скульптурой занимался?

— Да, он много чем увлекается. Я знаю, что Брунеллески проиграл какой-то конкурс. Вообще-то он учился ювелирному делу и много преуспел, но у Филиппо есть мечта — подарить Флоренции купол собора. Он рассказывал, что не может смотреть, как столь грандиозное здание стоит незавершенным.

— У него сложный характер, — осторожно напомнил Козимо.

— Сложный?! — буквально завопил Форезе. — Вы говорите — сложный? Да он невыносим! Столько гадостей, сколько от него, я не слышал никогда в жизни. Столько яда, сарказма, недоверия… Он считает всех вокруг ворами и мошенниками, только и живущими, чтобы украсть что-то из его гениальных идей!

Из соседней комнаты даже выглянул подмастерье, Форезе махнул ему рукой:

— Я о Брунеллески!

Тот скрылся, видно, понимал, о ком речь. Козимо уже пожалел, что задел старого ювелира, но Форезе вдруг почти жалостливо вздохнул:

— Но ведь гений! Гений, черт его побери! Потратил все, что получил от продажи своего крошечного имения, чтобы облазить весь Рим с веревкой.

— Какой веревкой?

Они что здесь, все чокнутые, вроде Брунеллески?

— Обмерочной. — Чуть раздраженный непонятливостью Медичи, Форезе ворчливо пояснил: — На длинной веревке завязываются узлы на равном расстоянии…

— Да-да, я понял, — поспешил успокоить его Козимо. — Брунеллески потратил все свои деньги?

— Еще бы! Они с Донато ничего не пропустили, все обмерили и зарисовали. Только вот купол собора Святого Петра не достать. А он ему так нужен… А на Пантеон лазил и даже кирпич из купола вытащил. Это я вам по секрету…

— Чтобы придумать, как создать флорентийский?

— Наверное. Запомните одно, юноша: этот человек гений. И плохо, что он вынужден заниматься не своим делом, подрабатывая на жизнь. Если бы этой заботой было меньше, сколько бы Брунеллески смог создать!

— Он действительно гениален?

— Конечно, — устало вздохнул Форезе. — Если человек готов голодать и спать на сырой земле, только чтобы делать любимое дело, он не может не быть гением. Тот, для кого его дело самое главное, всегда добьется самого большого. А дурной нрав… что ж, если необходимость выносить дурной характер гения — это плата за само существование с ним рядом, то, поверьте, это не такая уж высокая плата. О золоте я уж не говорю, оно ничтожно по сравнению с тем, что могут создать такие, как Филиппо, люди.

Эта неожиданная и такая серьезная беседа со старым ювелиром повлияла на Козимо не намного меньше, чем все разговоры в доме Никколи. Он вспоминал самого Никколо и понимал, что Форезе прав. Кто из талантов, собиравшихся в доме Никколи, не странен? Но все они увлечены своим делом настолько, что можно простить и странности. Конечно, странности и невыносимый нрав — вовсе не признак таланта, но терпеть их — действительно не такая уж большая плата.

А еще Козимо написал письмо отцу с пересказом разговора, обратив внимание на то, что у Брунеллески совсем нет денег, и на то, что он проектирует купол собора.

Джованни ответил, что уже принял меры, Брунеллески получил небольшие заказы, чтобы иметь возможность сводить концы с концами. И у него действительно невыносимый нрав, который, впрочем, вполне можно терпеть, если относиться снисходительно.

Немного погодя отец написал сыну, что при попытке только заговорить с Брунеллески о проекте купола собора тот взорвался и наорал на Медичи, обвиняя в попытке похитить секреты. Это было настолько нелепо, что Джованни… просто рассмеялся.

— Я ничего не смыслю ни в проектах, если те не касаются банка, ни в архитектуре, мессир Брунеллески. Просто моему сыну рассказали, что вы в Риме изучали архитектуру и купол собора Святого Петра. А мы с Козимо мечтаем, что найдется человек, который сумеет подарить купол и нашему собору.

Убедить Филиппо удалось не сразу, тот недоверчиво поинтересовался:

— И что же рассказывали вашему сыну?

— Что вы изучили и зарисовали в Риме все. Он у меня тоже любит рисовать и мечтает об архитектуре, но он банкир, как и я.

— И рассказали, что я городской сумасшедший? — ехидно уточнил Брунеллески.

— Мессир Брунеллески, я помню ваши рисунки для конкурса. Никакой сумасшедший не смог бы нарисовать так. И у меня к вам предложение: вы не могли бы создать для Медичи…