— Я скажу тебе, что думаю, Джонни. Наша миссис Тельма Лайон думает выйти сухой из воды. Отделаться от самой трудной части дела, в которое замешана. Она думает, что никто не соберется проверять миссис Стейнинг; я не проверю, потому что меня нанял ты, а ты, естественно, не собираешься проверять, потому что чувствуешь себя обязанным. Когда она спросила, что я думаю о тебе, я понял, что она не ждет отзыва о первоклассном парне, и сыграл. Сказал, что не слишком тебя люблю; что мы здорово работаем вместе, но как мужик с мужиком не сходимся. Она пришла к неверному выводу, хотя очень логичному: заключила, что между нами были некие трения по поводу женщины.

Вэллон кивнул.

— Ты совершенно прав, Джулиан. Ни единого прокола.

— Она сказала, — продолжил Айлес, — если я завершу работу, по возвращении она не останется в долгу. Короче, она флиртовала напропалую, и не скажу, чтобы мне не понравилось. Понимаешь, о чем я?

— Не совсем. Куда ты гнешь, Джулиан?

— Нет никакой миссис Стейнинг. Понимаешь? Есть какая-то связь между Тельмой Лайон и девчонкой Стейнинг, которая затрагивает миссис Лайон. Бьюсь об заклад, она сама оплачивает работу, и она замешана.

Вэллон протянул:

— Ну, это я могу проверить.

— Что это даст? — спросил Айлес. — Предположим, мы убедимся, что миссис Никола Стейнинг не существует, это не отменит заказ, так? Мне все же нужно ехать на Черную Багаму?

Вэллон кивнул.

— Когда?

— Как можно скорее, — ответил Айлес. — Я полечу. Зайду завтра утром в её отель, заберу деньги и отправлюсь.

— Желаю повеселиться, Джулиан!

Они ухмыльнулись. Айлес поднял шляпу.

— Ну, пока, Джонни. Привет Магдалене. Береги свою шею.

Вэллон рассмеялся.

— Береги свою, Джулиан. Но я не переживаю. Даже если не убережешь, приставишь обратно. Пока.

Айлес вышел из комнаты. Вэллон слышал, как за ним закрылась входная дверь. Он закурил, стоял у огня и тихонько затягивался, думая о прежних днях — и о Тельме Лайон.

Глава третья

I

Теперь самое время познакомить вас с мистером Эрнестом Гелвадой, который в начале Второй мировой поступил на довольно необычную и суперкрутую службу к мистеру Куэйлу. В то время он был, что называется, вольным бельгийцем, но в результате военной службы кроме украшений высшего класса — их он сразу же подарил женщине, которую желал более всего на свете, — приобрел британское подданство.

Его жизненный опыт с младенчества был весьма разнообразным, если не калейдоскопическим. Он родился за пару лет до Первой Мировой в Эльзасе, и бедняжка — мать прочила его в священники. Но события этому воспрепятствовали.

Мать Гелвады заколол взбешенный немец — капрал, которому она выколола глаз, когда он пытался её изнасиловать. Отца, который вернулся в этот злосчастный момент, немцы пристрелили.

Так что неудивительно, что в Эрнесте Гелваде развилась непримиримая, хоть и затаенная, ненависть ко всему немецкому и с ним связанному. Во время Второй мировой он, член организации мистера Куэйла, сводил старые счеты с врагом с помощью четырехдюймового шведского кортика — а метал он его на двадцать ярдов прямо в яблочко.

Поэтому не удивляйтесь, что в мирное время он заскучал.

Гелвада — коротышка, производит впечатление толстячка, хотя когда надо гибок и проворен. И в прекрасной физической форме. Его главное занятие — тихое созерцание женского пола и все из этого вытекающее. На его круглом, приятном лице добряка всегда играет улыбка, и удивительно, что многие рядом с ним чувствуют себя неуютно.

Единственное объяснение этой странности — Гелвада большую часть времени думает о своем шведском кортике, гадая, когда тот ещё понадобится. Ненависть внутри хоть и угасла, но улыбка… От неё атмосфера наполнялась неприязнью и жестокостью.

II

Неподалеку от Ист-Гринстед проходит длинная и довольно милая дорога на Балкомб. У развилки — старомодный постоялый двор, крошечный, но гостеприимный. На задворках — уютный бар. В этот вечер единственным посетителем был Эрнест Гелвада. Он сидел у огня, курил и думал. Думал он нестандартно — как делал все, за что брался. Думал он на нескольких языках, пятью из которых владел почти в совершенстве. Его забавляло переключение мысли с португальского на французский, на итальянский с неожиданными соскоками на родной. Иногда он думал по-английски; говорил он на нем очень хорошо — но иногда, потеряв меру, употреблял самые грязные американские ругательства.

Барменша, которая давно наблюдала за ним — было что-то чертовски привлекательное в Эрнесте Гелваде, — спросила:

— Не хотите выпить, сэр?

Гелвада встал, подошел к бару, облокотился на стойку и улыбнулся барменше.

— Думаю, да.

Он кивнул на ряды полок вокруг бара.

— Что за бутылочка справа на полке? Пожалуй, мне нужна именно она.

Она оглянулась.

— Это очень старый ликер, сэр. Во время войны его забыл здесь один джентльмен. Думаю, он турецкий. Называется «Яблоко Эдема».

— Налейте немножко, пожалуйста.

Хозяйка дотянулась до бутылки, наполнила ликерную рюмку и протянула ему. Он положил на прилавок фунтовую бумажку.

— Вам нравится, сэр? По-моему, вы пили его раньше.

Он покачал головой.

— Ни разу.

Он отхлебнул.