Читаем Чередою бегущие дни полностью

Ну а он? Тот, который был мной и не мной. Тот, который сидел рядом на парковой скамейке, похлопывая по колену темными очками, зажатыми в руке.

Двадцать лет назад он охотно писал рефераты, летом копал неолит и пытался сочинять стихи. И проводил вечера в нашей аудитории и, дымя папиросой, стучал на машинке, а Юрка рисовал, а Паша пыхтел над статьей, а Геныч хитро улыбался и выводил фломастером заголовки.

Потом... Потом он прямо сказал Генычу, что тот подлец. Я не сказал – а он сказал. Все знали, что Геныч подлец, но никто не хотел заводиться, парень-то он все-таки был свойский и в конце концов, кому какое дело – что за отношения у Геныча с этой Бобровой... А вот он сказал, прямо в глаза сказал, при Юрке и Паше, и Игоре, а они его не поддержали – нужно было делать газету, срочно делать газету, и не думать ни о чем, кроме газеты – а кто, как не Геныч, умел мастерить заголовки?

Вот тогда, наверное, он и перестал быть мной. Он выдернул лист из машинки, скомкал, бросил на пол – и ушел. И больше не приходил по вечерам в уютную аудиторию, глядящую окнами на дубовую аллею.

Поэтому его не прорабатывали на том факультетском собрании. Он уже не подходил под категорию «примкнувшего к ним». Кафедра продолжала ему светить. Потом перестала – выпив с какими-то мужиками в известной всему городу забегаловке «Сатурн» в горсаду, он явился в общежитие, набил морду Генычу, грубо обошелся с прибежавшим утихомиривать его председателем совета общежития – и вылетел из университета. С этим у нас было строго.

Стихи он писать не бросил, тем более, времени для этого было у него теперь предостаточно – работа ночным сторожем на фабрике давала простор для творчества. Потом он даже устроился на полставки в областную молодежную газету, продолжал сторожевать и с надеждой смотрел в будущее, не оглядываясь на прошлое. Женился на бывшей однокурснице, на которой давно хотел жениться, потому что любил ее и думал, что она тоже любит его – и уехал жить к ее родителям в другой город. Со своим незаконченным высшим он определился воспитателем в психбольницу, сутки возился с угрюмыми закомплексованными подростками, двое суток сидел дома, писал, пытаясь выразить условными значками, придуманными людьми, мысли, которые взбудораженными табунами метались в его голове. Мысли не желали поддаваться, упирались, шарахались, уворачиваясь от словесных арканов, били копытами, свирепо сверкали глазами из-под разлохмаченных грив – и слова получались бледными, неуклюжими, как ношеная-переношеная обувь, как отражение в пыльном зеркале, как самый нижний отпечатанный под копирку лист. Они – мысли и слова – словно находились в совершенно разных, нигде не соприкасающихся мирах.

Устав от борьбы за вталкивание диких табунов-мыслей в стойла-слова, он решил прибегнуть к старому как мир средству – благо приятелей среди врачей и санитаров «психушки» у него хватало и со спиртом проблем не было. Пил он дома, пока жена учительствовала, пил, обжигая горло, а потом садился писать. Да, создавалась какая-то иллюзия... Слова торопливо выскакивали из-под шариковой ручки, бежали наперегонки, громоздились друг на друга, и в комнате чудилось ржание и топот копыт... Иллюзия. Ведь все равно получалось лишь слабое эхо того, что хотелось сказать. Все чаще и чаще, выпив свой спирт, он вообще ничего не писал, а просто сидел, уставясь в окно, потом засыпал, а вечерами ругался с женой.

Итогом стал развод и возвращение в родной город, где под окнами их аудитории все так же стояли невозмутимые дубы. Работал он на разных неинтересных работах, продолжал попытки писать (окружающие не понимали того, что он пишет, да и сам он не всегда понимал), и временами думалось ему: а что же дальше, где просвет и есть ли вообще этот просвет? И возможно ли быть счастливым? Подобные размышления по вечерам, а особенно по ночам, когда не спится, сердце колотится, тычется в ребра, словно пытается вырваться наружу, ошалев от двух десятков сигарет, а мир облит липкой слепой темнотой, подобные размышления заставили его обратиться к прошлому, проследить всю свою сознательную жизнь, чтобы найти истоки нынешнего беспросветного существования.

И медленно, не сразу, разгораясь постепенно, как зарево далекого пожара (он и тут не мог обойтись без штампов), нависая и обезоруживая, но – пришло. Пришло – понимание.