По ходу войны Черчилль обнаружил, что его роль все больше сводится к тому, чтобы консультировать Вашингтон и Москву, а не руководить ими, и уж тем более не контролировать. Гитлер с таким положением никогда бы не смирился; если Черчилль становился тираном время от времени, то Гитлер оставался им всегда. «Какая мы маленькая нация, – говорил Черчилль о своих чувствах во время Тегеранской конференции с Рузвельтом и Сталиным в ноябре – декабре 1943 г. – С одной стороны от меня сидел большой русский медведь… а по другую – огромный американский бизон, а между ними примостился маленький английский ослик». Тем не менее ослик нашел эффективный способ сохранить свое влияние на ведение войны. Это был тот же самый способ, который офицеры штаба Черчилля использовали против него самого, когда хотели притормозить реализацию одной из его любимых схем или отговорить его от плана, который считали неосуществимым: вначале они в принципе соглашались, а потом пытались утопить идею в море разумных возражений.

После войны Дуайт Эйзенхауэр, бывший верховный командующий союзных войск, сказал о Черчилле:

Черчилль готов был использовать любые возможные диалектические и эмоциональные средства давления, чтобы убедить, что его решения правильны. По словам начальника разведывательного управления ВМС адмирала Годфри, они включали «убеждение, подлинный или притворный гнев, насмешки, ругань, истерики, издевки, оскорбления и слезы». И стойким людям, к каким, несомненно, относился фельдмаршал лорд Аланбрук, приходилось справляться с этими методами воздействия и зачастую преодолевать их.

Триумф воли

Черчилль признавал, что многие победы, одержанные Гитлером, являются результатом всесокрушающей воли диктатора, и решил показать, что его собственная сила воли столь же высока. В своем выступлении по радио 14 июля 1940 г. он сказал:

Черчилль понимал, что в задачу лидера государства входит, в том числе, убедить возглавляемый им народ в том, что у него достаточно силы воли на то, чтобы быть в курсе современных веяний, но не давать влиять на себя. Привычка выпячивать и так выступающую вперед челюсть, почти как в карикатуре на бульдога, только подчеркивала эту особенность его облика. Он также сумел превратить свою трость, которая в руках другого человека его возраста выглядела бы признаком немощности, в убедительный символ неповиновения, о чем красноречиво свидетельствует необычный памятник Айвора Роберта-Джонса на Парламентской площади. Идею, выражаемую устно, он подкреплял языком своего тела.

Хотя Черчилль на всем протяжении 1940 г. и в первой половине 1941 г. постоянно преувеличивал шансы на победу, он никогда не недооценивал существовавшие опасности и трудности. И поднял это умение на не виданную прежде в политике высоту, что заставляло людей доверять ему. Когда опасность была реальной, как во время Битвы за Англию в конце лета 1940 г., премьер-министр, казалось, почти смаковал перечень неудач, постигших Британию с тех пор, как он занял свой пост. Чтобы извлечь пользу из целого ряда катастроф, нужен был поистине выдающийся лидер. В речи, произнесенной 20 августа 1940 г., он сообщал: