Тем не менее, когда встал вопрос о будущем Чехословакии, он выставлял напоказ свою веру в то, что Британия, Франция и Россия, действуя в согласии, определенно смогут предотвратить бедствие войны. Он выказывал симпатию судетским немцам — около трех миллионов которых жили в Чехословакии, когда к концу первой мировой войны границы этой страны были урегулированы, — но полагал, что их лидер, Конрад Хейнлейн, с которым он встретился, должен принять «автономию». Черчилль был против передачи Судет Германии. В последние дни сентября, когда Чемберлен летал то в Германию, то из нее, Черчилль проницательно наблюдал за событиями, тревожась, что премьер-министр привезет «мир с бесчестием». В конце концов, ему казалось, что Мюнхенское соглашение как раз и было таким урегулированием. Он презрительно относился к тем, кто полагал, что умиротворение Европы было достигнуто. В Палате Общин о судьбе Чехословакии он говорил в меланхоличных выражениях. Страна во всех отношениях страдала от своих связей с западными демократиями. Мюнхенское соглашение было «полным и абсолютным поражением». Люди узнают правду. В защитных приготовлениях наблюдались явное пренебрежение и недостатки. Целостное равновесие в Египте было нарушено. Это было тем самым сообщением, слушать которое большинство членов парламента и общества не желали. Он был пророком без славы в своем отечестве. За свое глупое неумение понять логику власти нация заплатит ужасной ценой.

Вторжение в Прагу в марте 1939 года было для Черчилля дальнейшим подтверждением того, что его интуитивная оценка политической действительности была правильной. Воздействие на премьер-министра он совмещал со вниманием к организации Министерства снабжения и к переговорам с Москвой. Все эти тревожные месяцы его жизнь продолжала состоять из написания истории и комментирования политики настоящего. Один из его товарищей, Брендан Бракен, писал в это время, что ни один политик не выказал большей прозорливости. Его долгая и одинокая борьба за разоблачение опасностей диктатуры окажется «лучшей главой в его переполненной жизни». В действительности ею станет другая глава, но во многих отношениях эта последующая глава стала возможной единственно из-за той позиции, которую он занимал в эти годы. Теперь, в свете того, что мы знаем о сложности выбора, который должно было сделать британское правительство, может показаться, что Черчилль слишком упрощенно понимал проблему. Также можно почувствовать, что собственный счет Черчилля к своим взглядам в «Надвигающейся буре» преувеличивает их ясность, последовательность и неизменность позиции. Тем не менее важным фактором было то, что в глазах общественного мнения он все более и более становился человеком, чей взгляд на Гитлера был скорее правильным, чем неправильным, равно и на меры, которые нужно было предпринять, чтобы предотвратить «войну, без которой можно обойтись». Не быть человеком у власти было угнетающе тяжело, но потеря должности была на самом деле его спасением. Также и сам он, после всей обособленности и угнетенности, после сильного ощущения старости, вдруг почувствовал себя молодым, настороженным и уверенным. Необычайные превратности политики выявились еще раз. Он войдёт в историю как человек, который выстоял против «примирения» и, в более угрожающих условиях, еще раз вернулся на путь, ведущий к власти.

Глава 5

ВО ГЛАВЕ ВОЙНЫ

(1939–1945)

Военно-морской министр,

1939–1940

В 11.15 утра 3 сентября 1939 года премьер-министр Невилл Чемберлен обратился к нации с сообщением, что Британия вступила в войну с Германией. За два дня до этого Черчиллю в частной беседе было предложено занять место в малом Военном кабинете, который Чемберлен предполагал сформировать в том, что могло стать коалиционным правительством, если согласятся лейбористы и либералы. В промежутке между этими событиями, так как ничего дальнейшего от премьер-министра он не услышал, Черчилль ломал голову и над последними замыслами правительства, и над своим собственным положением. Тем не менее, прослушав сообщение и пережив объявление о воздушной тревоге, Черчилль поехал в Палату Общин. В своей речи он не стал недооценивать тяжести задачи, но был уверен, что она не является непосильной для Британской империи и Французской Республики. Вопрос был не в том, чтобы сражаться «за» Гданьск или «за» Польшу, но в том, чтобы «сражаться, дабы освободить мир от заразы нацистской тирании, и защитить все самое святое для человека». Несокрушимое чувство спокойствия охватило его. Он осознавал «род приподнятого отмежевания от человеческих и личных проблем»[63].

После дебатов Чемберлен известил его, что он решил назначить министров родов войск в Военном кабинете. В результате он предложил Черчиллю занять пост Военно-морского министра. В тот же самый вечер Черчилль зашел в Адмиралтейство и флоту был разослан сигнал: «Уинстон вернулся». Было несколько жутко по прошествии почти двадцати пяти лет вернуться на то же самое место на пороге новой войны.