Читаем Черчиль полностью

До некоторой степени, для всех тех министров, кто был вовлечен в управление военными действиями, победа стала концом сама по себе. Черчилль разделял общее мнение, что это закончилось тогда, когда это случилось. Конечно, «военные цели» время от времени обнародовались, и существовали секретные планы и бесчисленные дипломатические маневры на разных стадиях конфликта. Черчилль рано обнаружил, что война велась в защиту «Христианской цивилизации», и на публике не слишком уклонялся от этого основного взгляда. Формулировка особых задач в его обязанности никогда прямо не входила Однако в 1918 году, когда поползли слухи о мире посредством переговоров, он был готов к тому, чтобы пресечь такую попытку. Любое урегулирование отношений с Германией будет ошибкой до тех пор пока она не «повержена окончательно».

Двоюродный брат Черчилля, Айвор Гест, в переписке с ним отмечал, что любая аккумуляция германской военной мощи, которая в конце концов будет выставлена на переговорах по урегулированию, должна быть «более чем оттенена сплоченностью англоговорящих стран». Черчилль приветствовал такую солидарность и делал все что мог, чтобы ее продолжить. Четвертого июля 1918 года он говорил собранию Англосаксонского общества, что испытывает чувства, которые невозможно выразить словами, когда смотрит на «великолепие американской мужественности», делающей большие шаги вперед во Франции и Фландрии. Британской наградой за эти действия, заявлял он, стало «полное примирение» Британии и США[41]. Он предпочитал не распространяться о запоздалости американского вмешательства или о степени, в которой Администрация США все еще держалась поодаль от обязательств, взятых на себя союзниками. «Солидарность англоговорящих стран» была прекрасной фразой, но выработка предполагаемого «полного примирения» могла стать делом хлопотным.

Война, по крайней мере временно, сделала Черчилля европейцем. Его посещения Франции и участие в боевых действиях вызвали глубокие личные переживания и любовь к этой стране. Он находил Клемансо человеком, сравнительно безразличным к фронтовым опасностям. У Черчилля были некоторые идеи относительно Франции, хотя и выражал он их на скверном французском. Тем не менее он ясно видел, что германский вопрос оставался центральным для будущего Европы. Он не делал различия между правительством и народом Германии, когда речь заходила о причине войны: «Все они были в этом замешаны». Как следствие, он полагал, что Эльзас-Лотарингия должна быть возвращена Франции. Тем не менее, несмотря на то, что Германия должна понести наказание, благоразумным будет некоторое великодушие. Такая забота преимущественно вытекала не из горячего желания примирения, но скорее из боязни внутренних потрясений и возможной революции в Германии, которая доставит бациллы большевизма к самому сердцу Европы. Позволить, чтобы политика основывалась на понятных эмоциях настоящего, без учета будущей расстановки сил в Европе, было бы глупостью.

Именно большевизмом был больше всего озабочен Черчилль. В последующие месяцы его речи об угрозе, которую он с собой нес; варьировали по количеству метафор, но никогда не были менее чем красочными. У него было видение тирании зла, продвигающейся от Японии к самому сердцу Европы. Он думал, что именно большевики срывали его митинги а Данди. Большевистская тирания была худшей тиранией в истории. Сила его убежденности привела к тому, что среди тех, кто считал себя уравновешенным, появилось мнение, что он был одержим навязчивой идеей на этот счет. Собственная проницательность Черчилля во многом была обязана секретным разведывательным материалам, которые попали к нему, после того как британским криптографам удалось расшифровать русские военные коды. Тем не менее в более общем случае это было вопросом интуиции. Он приветствовал либеральное конституционное развитие в России и был испуган тем типом режима, который собирались там установить. Он не стоял на позиции, определяющей, какой должна быть политика Британии, но его служебное положение, естественно, до некоторой степени вовлекало его в дискуссию. В России с 1917 года уже находились британские войска (и войска, присланные некоторыми другими нациями), с приводящей в замешательство задачей предотвратить попадание производственных мощностей в руки Германии и по возможности заново восстановить Восточный фронт. Если они там и останутся, они могут быть вовлечены в гражданскую войну в России в значительно большей степени, чем в настоящем случае. Но, возможно, они должны быть не только в нее вовлечены, но и усилены и дополнены, имея в виду разгром большевизма?