Политика не отпускала его даже во Франции. Сэр Джон Френч, личная позиция которого было ненадежной, повторил предложение взять под командование бригаду, и Черчилль был склонен его принять. Однако, к несчастью для столь быстрого возвышения, напрямую вмешался Асквит и наложил вето на назначение. Тем не менее у него не было возражений относительно предложения нижестоящей должности, и после значительной задержки Черчилль оказался назначенным — на этот раз Хейгом — на пост командира шестого батальона королевских шотландских стрелков. В ожидании назначения его посещали сомнения в том, что командир батальона может оставить след в истории. Понимание того, что солидной военной карьеры он не сделает, дополненное полученными им письмами от политиков из Лондона, снова повернули его мысли к политике. Рождественский визит в Лондон, где он встретился с Ллойд Джорджем, наводил на мысль о возможном правительственном кризисе при решении вопроса о всеобщей воинской обязанности, но Клементина предостерегала от того, чтобы слишком доверять Ллойд Джорджу — «Я уверяю тебя, он прямой потомок (так) Иуды Искариота»[38]. Тем не менее, Черчилль был уверен, что его работа с Асквитом подошла к концу. Именно в этом настроении он вернулся во Францию и, наконец, объявился в своем батальоне.

То, что он был горячим поклонником шотландской нации, доказывали его женитьба, его избирательный округ и теперь его полк! Он попросил выслать томик стихов Роберта Бернса, чтобы утешать своих солдат и ободрять их дух, хотя он не мог пытаться имитировать их акцент. Его первым впечатлением о своих офицерах было то, что все они «маленькие шотландцы из среднего класса», не имеющие опыта солдатской службы. Их первым впечатлением было изумление от того, что хорошо известный политик вдруг появился перед ними в роли их командира. Черчилль полагал, что полковник, в чине которого он сейчас находился, в пределах своей сферы был самодержцем, наказывающим, поощряющим и смещающим с должности по своему усмотрению. Он говорил офицерам, что будет приглядывать за теми, кто его поддержит, и сломает тех, кто пойдет против него. Такая искренность совмещалась с очевидной заботой о каждой мелочи в жизни батальона, что вызвало доверие у части людей. Таким образом, начались те несколько месяцев, в течение которых Черчилль усердно занимался службой «в первых рядах». Человек спокойно живет на краю пропасти, — писал он Клементине 20 февраля. — Однако я могу понять, насколько люди устали от этого, если это продолжается месяц за месяцем. Все волнение исчезает, и остается только тупое негодование[39].

В политическом Лондоне было меньше опасности, но больше волнения. В то время как Черчилль почти с удовольствием мог распространяться на тему укладывания мешков с песком, внутри он ощущал сильное чувство «знания и власти», как он выражался в письме Максу Айткену, своему закадычному другу из Канады, который мог быть использован для того, чтобы помочь в общем управлении войной. Жена продолжала регулярно снабжать его политическими новостями, которые дополнялись заметками из других источников. Настрой против Асквита креп, но можно ли доверять Ллойд Джорджу? Бесконечный обмен информацией резко поднимался за пределы этого инкапсулирования положения.

Черчилль вернулся в Лондон в отпуск 2 марта и неожиданно решил выступить с речью по проекту государственного бюджета в части расходов на ВМФ, осуждая то, что он понимал как недовольство Адмиралтейства под Бальфуром. Однако, его продолжающийся призыв вернуть лорда Фишера на пост Первог го лорда по морским делам был удивительным. Вероятно, Уинстон понимал это предложение как жест примирения, но оно было интерпретировано шире, как действие политического авантюриста, неуклюжая попытка азартного игрока достичь своих собственных целей. Ответ Бальфура в Палате Общин был разгромным. Он в такой же степени был «глупостью», в какой «жестокостью» было заявление, сделанное Черчиллем. Конечно, он находился за пределами страны и слишком некритически слушал симпатизирующих журналистов, но он опять неправильно истолковал политическую ситуацию.

Он был унижен. Но даже в этом случае, вернувшись в свой батальон, он продолжал планировать свое политическое возвращение. Он продолжал говорить себе, что был бы вполне доволен жизнью солдата, если бы не было ясно, что он чувствует себя годным для более широкой сферы деятельности. Настойчиво сделанное его женой внушение, что ему нужен убедительный предлог, чтобы вернуться с фронта, пролетело мимо его ушей, в то время как он подробно останавливался на любом намеке на парламентский кризис. Потом, неожиданно, наступил момент решения. Объединение батальонов и, следовательно, сокращение должности обеспечили правдоподобный повод покинуть армию. «Прирожденный солдат» покомандовал в поле чуть больше четырех месяцев.

Возвращаясь обратно:

министр военного снабжения,

1917–1918