Летом 1911 года многие из этих проблем возродились, когда ухудшилась ситуация в промышленных районах. Серия забастовок на транспорте вылилась в национальную забастовку железнодорожников. Было легко поверить, что все эти забастовки были скоординированы. Много говорили о «синдикализме» и голоде. Казалось, в Мерсисайде может произойти революция. Ответные действия Черчилля поначалу были умеренными, но в жарком месяце августе он казался очень обеспокоенным. 19 августа он предпринял тяжелый шаг по временному введению военного управления, которое официально требовало передать власть от гражданских военным. Энергичные приготовления Черчилля были подвергнуты жесточайшей критике со стороны депутатов-лейбористов. Они обвиняли его в том, что он вел себя так, будто жил в средневековом государстве. В результате забастовка на железной дороге была прекращена за считанные дни, и удалось избежать больших людских потерь. Тем не менее итог мог запросто стать другим и оставить Черчилля открытым для обвинения в излишнем и провокационном усердии. В начале 1911 года его имя занимало верхние строчки газет из-за личного вмешательства в «осаду Сидни-стрит»: как это называла пресса — сражение с группой латвийских анархистов. Он заявлял, что это была его обязанность — наблюдать за ходом событий непосредственно, но все-таки был обвинен в том, что действовал в недостойной и театральной манере. В ходе индустриальных споров было даже определенно заявлено, что он «тосковал по крови».

Тем не менее, не возникало никаких сомнений в том, что Черчилль остро чувствовал свою ответственность за поддержание законности и порядка. Часто говорилось о его поведении во время того периода как о свидетельстве факта, что «его радикализм в большей или меньшей степени себя изжил, и он начинал двигаться по направлению к праву, во многих отношениях его естественному местообитанию»[26]. Однако было замечено, что для министра внутренних дел его реакции не были неожиданными. Черчилль не соглашался с тем, что решительное поддержание законности и порядка свидетельствует и о его неприязни к мирному выражению недовольства. Аккуратные изменения были одним делом, жестокость, граничащая с революцией, — совсем другим. Если государство теряет управление, возникает угроза анархии. Тем не менее, кризис выявил рискованное положение правительства, в целом пытавшегося выставить себя «партией реформ» и «партией порядка» одновременно. В самом деле, хотя Чарльз Мастерман и Дэвид Ллойд Джордж, двое коллег-либералов, делали критические замечания о Черчилле в частной беседе, противопоставляя его взгляды и свое «примиренческое» отношение, можно было согласиться, что это было объединением двух подходов, которые вместе с международным кризисом, также случившимся летом 1911 года, привели к удачному результату, с точки зрения либерального правительства. В этом случае Кабинет не мог позволить себе иметь «торгующего» министра внутренних дел. Тем не менее, впоследствии было гораздо легче критиковать Черчилля за его видимую неудержимость, особенно в привлечении войск. Сам Уинстон выглядел совсем нераскаявшимся. Он обостренно чувствовал, что у каждого ведомства свои особые задачи в составе правительства. Его драчливость была обратной стороной решимости не дать себя запугать тем общественным группам, которые казались ему выходящими за пределы допустимого нажима. Да, он терпим по отношению к стремлениям профсоюзных деятелей или суфражисток, но не позволит им диктовать свои прихоти. Едва ли он мог избежать «взгляда изнутри» на понимание власти государства. В конце концов, Асквит понял как то, что Черчилль просто замечательно служил общественному благу, так и то, что, пока угроза немедленного промышленного кризиса отодвинулась, хорошим политическим решением будет переместить его куда-нибудь на другое место.

Первый лорд Адмиралтейства

Именно в сентябре 1911 года Асквит спросил Черчилля, понравится ли ему предложение перейти в Адмиралтейство. «Конечно», — ответил Черчилль. У Холдейна было то же самое желание, но Черчилль усилил нажим. Перестановка в правительстве представлялась премьер-министру в этом случае одновременно и негативной, и позитивной. Она давала ему возможность и угодить критикам назначения Черчилля на пост министра внутренних дел, и вызывала некоторое оцепенение у адмиралов. Произошедшие за лето события показывали, что чуточку беспокойства им не повредит. Но даже в этом случае перевод мог оказаться чем-то рискованным, так как могло выясниться, что взгляды Черчилля на Королевский Флот достаточно просто подвергаются внезапным изменениям в зависимости от непредсказуемых обстоятельств. Тем не менее, хотя Асквит подозревал, что Черчилль больше работает не головой, а языком, слова, которые с него слетали, были, без сомнения, интересными.