Читаем Черчиль полностью

Еще одна из прочитанных им в то время работ произвела на него сильное впечатление: «Жертвенность человека» Уинвуда Рида. Матери он писал, что эта книга внесла определенность во многое из того, во что он и сам неохотно верил уже некоторое время. Возможно, автору и удалось доказать, что христианство по сути своей лживо, но Черчилль не был уверен, что мудро и целесообразно об этом говорить. Может, в один прекрасный день будет раскрыто то, что он называл «великими законами природы», и вместе с ними — человеческое прошлое и человеческая судьба. Тогда станут ненужными и «религиозные игрушки». В этом случае «костыль» христианства мог быть отброшен прочь, так как люди прямо стояли бы на твердых ногах «рассудка». Он не осуждал «религиозные игрушки». Они в согласии благоприятствовали развитию человечества, и было бы неверно преждевременно разрушать иллюзии надежды. Чуть позже, в переписке со своим директором школы Харроу, священником, ставшим епископом Калькутты, он прочно утвердился в оппозиции христианским миссиям.

Не было похоже, чтобы он противоборствовал христианскому Богу или серьезно думал, что Английская церковь — воплощенный идеал, к которому должна была стремиться церковь как таковая. Он продолжал считать, что молодой человек, просвещенный религиозным учением, защищен от фанатизма. В школе вполне достаточно Библии (без толкований) и «Древних и новых гимнов» (с некоторыми исключениями). Религиозное воспитание нельзя отдавать в руки какого-либо направления, в том числе Английской церкви, так как каждое будет накладывать печать приверженности собственным представлениям. Оно должно быть сосредоточено в руках мирских преподавателей, назначенных правительством. В более общем плане он придерживался того мнения, что если уж церковь была «учреждена», для правительства было бы естественно настаивать на эффективном контроле: «кто платит, тот и заказывает музыку», как он выражался. В Англии была в самом деле «учрежденная» церковь, и как церковь она была неплохой, но изменить свои доктрины, не подрывая конституции, она не могла.

Эти заметки по религии и истории, сформированные в перерывах между играми в поло откомандированным англичанином в самом сердце Южной Индии в год 60-летия царствования королевы Виктории, отпечатались в его сознании на всю жизнь. Он с замечательной легкостью рассуждал на злободневные темы, но ни в Бангалоре, ни впоследствии его рассуждения не были подвергнуты детальному разбору и критике, что могло бы иметь место в университете. Чтение возбуждало, но для более тщательного изучения затронутых идей в более детальном приложении и вовлечении не было ни времени, ни подходящих условий. Как ни парадоксально, возможно, именно отсутствие критики пробудило в нем энтузиазм к овладению речью. В академической обстановке он никогда не смог бы расцвести с такой пышностью. Но даже при всем этом Черчилль был осведомлен об опасностях. В частности, был некий Сесил Родс, южноафриканский горнорудный магнат, отметивший «брешь в уме» юного Черчилля, брешь, которую, как он писал его матери в апреле 1888 года, Уинстон с легкостью признавал. Он знал, что, как бы ужасно это ни звучало, он фактически заботился не столько о принципах, которые защищал, сколько о впечатлении от его слов и о репутации, приобретаемой с их помощью.

Конечно, он очень далеко продвинулся в шлифовке своего ораторского искусства и определил несколько его главных элементов: правильность дикции; подбор наиболее точных слов. Размышляя о Джоне Брайте, он определил, что великие ораторы, за исключением выступлений перед высококультурными слушателями, употребляют короткие, знакомые им самые обыденные слова. Они должны подгоняться так, чтобы создать ритм, доказательства — идти по нарастающей и подкрепляться на всем пути уместными аналогиями. Оратор — воплощение страстей большинства.